выходные данные
в последнем номере
Форум
каталог разделов и рубрик
аннотированный каталог публикаций
библиотека номеров
мероприятия редакции
журнал
адреса розничной продажи газеты по городам
татарский мир №16 (2003)

 



Василий Филиппов
центр цивилизованных и региональных
исследований РАН

Этносы, нации и национализм в науке, в политике и в жизни

Этнос—этнократия—этнофедерализм: приглашение к дискуссии

Постсоветская этнофедералистика ещё не приобрела строгих и стройных очертаний академического знания. Слишком очевидна её политическая злободневность, слишком явной бывает политическая или этническая ангажированность авторов, подвизающихся на её поприще.
Да, она зачастую схоластична и оторвана от эмпирического знания.
Да, она бывает излишне эмоциональной и даже до неприличия грубой.
Да, она ещё мало востребована в качестве экспертного знания серьёзными практическими политиками и страдает по этому поводу отроческими комплексами неполноценности.
Но научный дискурс проблем модернизации отечественной модели федерализма постепенно становится элементом политической культуры россиян.
Даже сам факт обильной публикации трудов, не содержащих ничего, кроме безудержной апологетики этнократии, следует приветствовать: они стали поводом для размышления, они способствовали концептуализации конструктивистской критики этнического федерализма.
Директор Института этнологии и антропологии РАН В.Тишков в одном из своих интервью заметил: «Федерализм — это, прежде всего, дебаты и переговоры, а уже потом текст и воплощённые на его основе действия». Полемика стала достоянием массового сознания. А значит, процесс перемен в федеративном устройстве страны стал необратимым, а реформирование основ государственного устройства России — неизбежным.

Этнос как биосоциальная реальность
Концепция, которую называют примордиализмом, в наиболее вульгарном виде трактует «этнос как биосоциальное явление, соединяющее естественную природу с обществом». При этом она исходит из посылки, согласно которой «этнос несёт в себе биологическую энергию и подчиняется иным законам, нежели социальные процессы», «этнический признак — не благое пожелание и, тем более, не злокозненный умысел каких-то «сепаратистов», он даётся по рождению» (Р.Хакимов. Сумерки империи. К вопросу о нации и государстве. Казань, 1993. С.19).Такого рода интерпретации этноса получили широкое распространение среди представителей гуманитарной интеллигенции в российских республиках в по-следнее десятилетие минувшего века в связи с предпринятой попыткой политической мобилизации этничности.
Концептуально трактовки такого рода восходят в отечественной этнологической традиции к трудам Л.Гумилёва, который писал по этому поводу: «Этнос — коллектив особей, противопоставляющих себя всем прочим коллективам. Этнос более или менее устойчив, хотя возникает и исчезает в историческом времени. Нет ни одного реального признака для определения этноса, применимого ко всем известным нам случаям: язык, происхождение, обычаи, материальная культура, идеология иногда являются определяющими моментами, а иногда нет. Вынести за скобку мы можем только одно — признание каждой особи: «мы такие-то, а все прочие — другие». Поскольку это явление повсеместно, то, следовательно, оно отражает некую физическую или биологическую реальность, которая и является для нас искомой величиной» (Л.Гумилёв. Этносфера: История людей и история природы. М., 1993. С.41).
Итак, до тех пор, пока биологами не будет найден «ген этничности», эта точка зрения может претендовать в лучшем случае на статус гипотезы. Причём подобные взгляды никак не могут быть названы новыми или оригинальными: попытки объяснить этничность в терминах социобиологии предпринимались ранее западными учёными, но не принесли им славы: слишком явные аналогии с расизмом самого дурного толка вызывают эти сентенции.
В.Малахов справедливо считает, что среди серьёзных учёных (к числу которых я не отношу этнических антрепренёров, подвизающихся на ниве политики) примордиалистов такого рода «в настоящее время очень немного» и столь примитивный примордиализм «давно уже стал пугалом для критики» (В.Малахов. Скромное обаяние расизма. М., 2001. С.107). Правда, новейшие теоретические конструкции примордиалистов, как правило, избавлены от социобиологического эпатажа и выглядят — даже в глазах концептуальных антагонистов — куда более респектабельно.
Примордиалистское понимание этнических феноменов (прежде всего, базового для этой научной традиции понятия «этнос» и часто содержательно отождествляемого с ним понятия «нация» имеет в России давнюю, почти вековую традицию.
Главным источником и составной частью советской теории этноса стало определение нации (трактуемой в этническом контексте), данное И.Сталиным ещё в 1913 году: «нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры» (И.Сталин. Марксизм и национальный вопрос // Соч. Т.2. С.296).
В агрегированном состоянии и в соответствующей форме представления («теоретическая монография») теория этноса в 70-е годы прошлого столетия была сформулирована академиком Ю.Бромлеем, который предложил своё видение интересующего нас феномена. По его мнению, «этнос может быть определён как исторически сложившаяся на определённой территории устойчивая межпоколенная совокупность людей, обладающих не только общими чертами, но и относительно стабильными особенностями культуры (включая язык) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований (самосознанием), фиксированном в самоназвании (этнониме) (Ю.Бромлей. Очерки теории этноса. М., 1983. С.58).
В предложенной Ю.Бромлеем дефиниции были представлены все характеристики, которые могли быть использованы для описания ускользающей этнической реальности, но не было только одного — самой этнической субстанции. Как констатировал С.Чешко, «все перечисленные атрибуты этноса представляют собой самостоятельные социальные явления. «Сложить» же их и получить в результате «этническое» явление не получается» (С.Чешко. Человек и этничность // ЭО, 1994, № 6. С.38).
Следует отметить, что в концептуальной конструкции Ю.Бромлея, так же как и в большинстве иных исследований советских этнографов, претендующих на теоретические интерпретации «этноса», акцент сделан на онтологии (сущностном содержании) этого эфемерного феномена. Только в работе В.Пименова, который также претендует на создание собственной теории, внимание акцентировано на гносеологии, иначе говоря, на предложенном автором методе эмпирического моделирования этноса (я имею в виду так называемый «компонентный анализ», предложенный этим исследователем). Этнос понимается при этом как «относительно автономная, исторически возникшая, динамически самовоспроизводящаяся и саморегулирующаяся сложная социальная система, компоненты которой — демографическая, пространственно-географическая, экономическая, социальная, языковая, культурная, бытовая и психологическая — связаны отношениями числа, порядка, направления, интенсивности, координации и субординации (В.Пименов. Удмурты. Опыт компонентного анализа этноса. Л., 1994. С. 13-14).
Нетрудно заметить, что в число «компонент» этноса, понимаемого как устойчивая социальная система, и в данном случае включены практически те же его атрибуты, которые фигурируют в определении Ю.Бромлея и которые представляют собой что угодно, но только не атрибуты собственно этнического феномена. Кроме того, попытка моделировать этнос, основываясь на суждениях респондентов по поводу эмпирических индикаторов, якобы репрезентирующих структуру этой социальной системы, не может быть признана состоятельной. Эмпирические данные, полученные посредством опроса, могут в лучшем случае интерпретироваться как определённым образом структурированная этническая идентичность индивидов, то есть их представления по поводу тех элементов, которые, по мнению В.Пименова, репрезентируют «этнос», но ни в коем случае не как системообразующие элементы структуры самого этого феномена.
Кроме того, в предложенной трактовке этноса налицо ещё одно вопиющее противоречие. Несколько ниже автор указывает, что «этнос представляет собою глубоко и во всех направлениях структурированную систему. При этом ни в коем случае нельзя забывать того, что этнос — человеческая общность, людское множество, сложная совокупность людей, их связей и отношений (Там же. С.16). Но если этнос — социальная система, «людское множество», то его компонентами, субкомпонентами, элементами и прочими структурными единицами разного таксономического уровня могут быть только индивиды и группы индивидов, но никак не экономика, язык, территория…
Видимо, осознавая «неэтничность» предложенных ими характеристик/компонент этноса, и Ю.Бромлей, и В.Пименов неоднократно отмечали, что собственно «этническое» создаёт лишь их специфическая комбинация («Уже давно обращено внимание на то, что ни один из элементов этноса (например, язык, обычаи, религия и т.п.) не является непременным дифференцирующим этническим признаком», — Ю.Бромлей. К характеристике понятия «этнос»// Расы и народы. Ежегодник. № 1. М., 1971. С. 26-27).
Впрочем, и никакая комбинация известных социальных признаков не давала в итоге новое качественное состояние социального множества — этноса. И это обстоятельство также было осмыслено как сторонниками, так и критиками «официальной» теории этноса.
Самый непримиримый оппонент официальной доктрины Л.Гумилёв полагал, что «у нас нет ни одного реального признака для определения любого этноса как такового… все перечисленные признаки определяют этнос «иногда», а совокупность их вообще ничего не определяет» (Л.Гумилёв. Этногенез и биосфера Земли. Л., 1989. С.48).
Впрочем, унылые поиски объективных признаков онтологизированных «этносов», похоже, давно уже не удовлетворяли и самих основоположников «советской теории этноса». Ю.Бромлей ещё до выхода в свет первой теоретической монографии, в которой он предложил собственное определение этноса, в одной из статей позволил себе вполне конструктивистское замечание: «Вообще же практически этнос существует до тех пор, пока его члены сохраняют представление о своей принадлежности к нему» (Ю.Бромлей. К характеристике понятия «этнос». С.25). Однако значительно позже он фактически опровергает самого себя, заявив, что «было бы неверно возводить этническое самосознание в ранг решающего свойства этноса, его своеобразного демиурга», что «как и любая форма сознания, оно — явление вторичное, производное от объективных факторов» (Ю.Бромлей. Очерки теории этноса. С.196).
В последнее десятилетие примордиалистская доктрина этноса всё более заметно теряет своих приверженцев в профессиональном «цехе» этнологов. Зато она оказалась востребована шумным сообществом «недостаточно профессиональных эпигонов-барабанщиков» (Г.Марков. О бедной науке замолвите слово… // ЭО. 1992. № 5. С.4), которые в конце 80-х — начале 90-х годов предприняли попытку хождения во власть посредством политизации этничности. Благодаря изысканиям этих интерпретаторов онтологизированный «этнос» окончательно покинул предметное поле науки и превратился в объект этнополитических спекуляций.
В частности, утверждается, что «принадлежность к определённому этносу — третье имманентное качество человека — после принадлежности к полу и к определённому возрасту». По мнению автора этого заявления, ни пол, ни возраст, ни национальную принадлежность не выбирают — всё остальное можно поменять. (Э.Алаев. Региональные этнические конфликты // Федерализм. 1996. № 1. С.107). Полемика по поводу такого рода сентенций не входит в число моих задач. Ещё более категорично, чем Э.Алаев, судит об этносе (нации) и этническом самосознании Р.Абдулатипов: «Человека без национальности нет. И если какой-то умник-учёный утверждает, что национальность не врождённое человеческое свойство, это вовсе не означает, что у этого умника нет национальности. Иное дело, что биологическая принадлежность к нации как бы обрамляется элементами национальной культуры, традиций, воспитания» (Р.Абдулатипов. Парадоксы суверенитета. Перспективы человека, нации, государства. М., 1995. С.32). (Напомню уместное здесь остроумное замечание И.Кона: «Есть люди, которые верят, что этносы и их культуры создаются не общностью исторической судьбы и культурного наследия, а кровью. Если им удастся утвердить своё миропонимание, Пушкин из русского классика станет… русскоязычным поэтом эфиопского происхождения» — И.Кон. Несвоевременные рассуждения на актуальные темы. // ЭО. № 1. 1993. С.4).
Цитирование «избранных мест» из сочинений такого рода можно было бы множить и множить. В последние годы такого рода концептуализаций «этноса» опубликовано изрядное количество. Но в этом нет нужды: и приведённых цитат, я думаю, достаточно для того, чтобы убедить читателя в своевременности смены научной парадигмы.

Иррациональность этничности
Процесс смены теоретической модели исследований явственно наметился в отечественной этнологии в последнее десятилетие минувшего века. Процесс этот был инициирован отечественными этнологами на изломе истории, когда огромное государство содрогалось под ударами бунтующей этничности, а его лидер являл полную неспособность ни осознать, ни тем более изменить так явно проявившиеся грозные тенденции. Партийные олигархи под натиском стремительно нараставшей напряжённости в межэтнических отношениях вынуждены были начать дискуссию по поводу Платформы КПСС «Национальная политика в современных условиях».
В ноябре 1989 года в ходе этой дискуссии В.Тишков выступил на заседании Секции общественных наук Президиума Академии наук СССР с программным докладом, текст которого был издан отдельной брошюрой под символичным названием «Да изменится молитва моя!..»
В этом докладе, пожалуй, впервые отчётливо прозвучала мысль о разрыве с интеллектуальной традицией, которую условно можно назвать «советской теорией этноса» и которая многие десятилетия служила идеологическим обеспечением практики национально-государственного строительства. В.Тишков констатировал, что в концептуальном поле «теории этноса» несостоятельной оказалась сама «трактовка этнического», в которой «этническое представляется в форме объективно существующих социальных группировок людей с определённым набором материальных признаков, среди которых самосознание стоит на последнем месте» (В.Тишков. Да изменится молитва моя!.. М., 1989. С.7).
С начала 90-х годов в терминологическом континууме российской этнологии всё прочнее укореняется новое понятие «этничность». В.Тишков, следуя традиции «чигагской школы» американской социальной антропологии (постулат о «свободном выборе каждым своей идентичности» — Р.Парк) и используя метафору Б.Андерсона, интерпретирует групповую этническую идентичность как «операцию социального конструирования «воображаемых общностей», основанных на вере в то, что они связаны естественными и даже природными связями», а этничность — как «комплекс чувств, основанных на принадлежности к культурной общности». В другой работе этот учёный, фактически организовавший интервенцию нового понятия в отечественную этнологию, определяет этничность как «сложный комплекс характеристик, чувств и индивидуальных стратегий, не разобравшись в котором, академическое сообщество порождает не только общественную нетерпимость, плохое управление и трагические коллизии, но и ложные формы солидарности и неоправданные антагонизмы в собственной среде» (В.Тишков).
Многие авторы, так или иначе трактующие этничность, фиксируют внимание на её дифференцирующей функции, обращают внимание именно на культурные маркеры, которые отделяют одну культурную общность от другой. Среди учёных, работающих в концептуальных пределах конструктивизма, широко распространена точка зрения, согласно которой «первым условием существования этничности является наличие дихотомического отношения «мы — они». Если такого отношения не существует — нет и этничности» (Н.Скворцов. Проблема этничности в социальной антропологии. СПб., 1997. С.64).
В классических работах социальных антропологов мы находим констатацию того факта, что этничность ситуативна и изменчива, что она «может быть политической, экономической или культурной в своём проявлении в различного рода конфликтах или проявляться во всех этих ипостасях одновременно» (M.Nash. The cauldrou of ethnicity in the modern world. Chicago, 1989. P.127). Стоит обратить внимание на утверждение, что описанные формы этничности проявляются именно в конфликтах. Вероятно, это именно так и есть, ибо «этничность по сути своей конфронтационна. Она есть функция отношений с другими этническими группами, которые складываются по принципу оппозиции… Поэтому рост этничности связан с ростом этнической нетерпимости… Важнейшим фактом усиления этничности является также желание отделиться от других» (Г.Солдатова. Психология межэтнической напряжённости. М., 1998. С.49).
В контексте темы меня интересует прежде всего та ипостась этничности, в которой она выступает как фактор политической мобилизации, как средство достижения политических целей, как способ перераспределения ресурсов в пользу той или иной этнополитической элиты. В ряде случаев можно согласиться с тем, что «этничность является политической не только в том смысле, что служит мобилизации группы для достижения её политических целей, но также и потому, что она является определяющей установкой при создании важного политического аппарата — государства» (С.Энло). По мнению этого учёного, «при планировании государственной политики и особенно обеспечении собственной безопасности представители политико-административных кругов мыслят этнически» (C.Enloe. Police, military and ethnicity: foundation of state power. New Brunswick. 1980). Вероятно, это не всегда так, и экстраполировать этот вывод на демократические государства с полиэтничным населением вряд ли правомерно, но в отношении авторитарных государств с этнократическими (или стремящимися к ним) формами политического режима это утверждение справедливо. И в этом смысле более корректно процесс политизации этничности описан Дж. Ротшильдом, который понимает мобилизацию этничности как процесс «превращения этничности из психологического, культурного или социального фактора в собственно политическую силу с целью изменения или стабилизации сложившихся в обществе конкретных систем неравенства среди этнических групп» (J.Rothschild. Ethnopolities: A conceptual framework. N.Y., 1981. P.2).
Для меня важно то, что в своей политической ипостаси «этничность поставила этническую группу на службу процессу политизации мира… и чем больше политический экстремизм преуспевает в своём стремлении использовать национальные чувства, тем вернее этничность превращается в воинствующий шовинизм» (С.Артановский. Этноцентризм и «возврат к этничности»: концепция и действительность // ЭО. 1992. №3. С.22).

Нация и нация
Сразу отмечу, что речь идёт отнюдь не только о терминологическом споре: категория «нация» как кристалл сконцентрировала и преломила в себе различные научные и политические проекты. Первый основывается на понятии нации как политической общности, или согражданства, второй рассматривает нацию как этнокультурную категорию, как общность, имеющую глубокие исторические корни, социально-психологическую или даже генетическую природу».
Насколько мне известно, в современной западной этнологии лишь Э.Смит предпринял попытку обосновать правомерность и необходимость сосуществования этих подходов. Он обращает внимание на тот факт, что пути формирования наций во многом зависят от этнокультурного наследия предшествовавших им этнических общностей и от этнической мозаичности населения тех территорий, на которых и происходит становление наций. Эта зависимость служит для него основанием выделять «территориальные» и «этнические» нации и как различные концепции наций, и как различные типы их объективации. Территориальная концепция нации, в его понимании, — это население, имеющее общее имя, владеющее исторической территорией, общими мифами и исторической памятью, обладающее общей экономикой, культурой и представляющее общие права и обязанности для своих членов» (A.Smith. National Ydentity. L., 1991. P.14). Напротив, этническая концепция нации «стремится заменить обычаями и диалектами юридические коды и институты, которые образуют цемент территориальной нации… » (Ydid. P.149).
Во второй половине минувшего века, в бурной полемике о природе наций и национализма в западной науке утверждается научная традиция, в основе которой заложено сформулированное Х.Коном понимание «национализма как первичного, формирующего фактора, а нации — как его производной, продукта национального сознания, национальной воли и национального духа». В работах его наиболее известных последователей многократно утверждается и обосновывается вывод о том, что «именно национализм не есть пробуждение наций к самосознанию: он изобретает их там, где их не существует», что «нация, представляемая националистами как «народ», является продуктом национализма», что «нация возникает с того момента, когда группа влиятельных людей решает, что именно так должно быть».
Нация при таком подходе выступает как «многоэтничное по составу образование, основными признаками которого являются территория и гражданство» (В.Тишков). Именно такое значение имеет категория «нация» в международном праве и именно с такой смысловой нагрузкой употребляется она в официальном языке международных правовых актов: «нация» трактуется как «население, проживающее на территории государства… Понятие «национальная государственность» имеет в международно-правовой практике «общеграждан-ский смысл, а понятие «нация» и «государство» составляют единое целое».
Такое понимание нации, осознавая это или нет, пытался внедрить в массовое сознание россиян Б.Ельцин, когда обнаружил всю губительность своих призывов к политической суверенизации на этнической основе. В одном из своих Посланий Федеральному Собранию он неожиданно заявил: «Множество национальных проблем порождено противоречивостью двух изначально заложенных в основу государственного устройства принципов… противоречия между ними будут сглаживаться на основе нового, заложенного в Конституции понимания нации как согражданства». Вероятно, уже в это время в экспертном сообществе, обслуживавшем высший эшелон российской власти, возобладали сторонники территориального принципа построения федерации.


Выяснение парадигматики этнологического знания имеет принципиальное значение прежде всего потому, что все этнополитические теории и конструкции практической политики, призваны, с точки зрения их авторов и адептов, смягчить этноконтактную ситуацию в стране и оптимизировать её государственное устройство.
При этом одна парадигма — примордиалистская — побуждает к политизации этничности и открывает антрепренёрам безграничные возможности для этнополитических спекуляций и мобилизации этничности в интересах этнополитических элит. Вторая парадигма — конструктивистская — даёт возможность обосновать целесообразность и необходимость деполитизации этничности и деэтнизации политики.
В контексте моей темы одна служит теоретическим оправданием сохранения в нашей стране такой модели федерализма, при которой часть субъектов конструируются по этническому принципу, провозглашаются от имени «титульных» этнических групп и фактически является институциональной формой дискриминации представителей «нетитульных» этнокультурных сообществ и административно-территориальных единиц в составе Российской Федерации. Вторая интерпретирует федерализм как форму территориальной демократии и позволяет обосновать проект унификации статусов, прав и полномочий всех субъектов федеративного государства, обеспечения прав и свобод граждан страны вне зависимости от их этнокультурной и языковой идентичности и региона проживания.
Две рассмотренные парадигмы научных исследований в области этнологии со всей очевидностью выходят за рамки тех или иных политических интересов. Именно поэтому полемика так остра, а произведённая за десять-пятнадцать лет интеллектуальная продукция так обильна.
К сожалению, политическая мобилизации этничности по-следнего десятилетия привела к реанимации многих отживших теоретических догм. Более того, в этнополитической конфронтации догмы эти трансформировались в идеологемы, а примордиализм как специфическая научная традиция перестал быть достоянием только учёных и всё более и более осваивается вульгаризаторами науки и политическими эпигонами научного знания. В ситуации острых межэтнических противостояний, когда политическая объективация конструктивистских идей могла бы стать теоретическим основанием позитивных стратегий, конструктивизм, увы, пока остаётся достоянием лишь академической науки.

Обсудить статью на форуме

 

наверх почта анонс последнего номера о газете (паспорт)

© 2003 Издательский дом «Шанс» газета «Татарский мир»
дизайн и поддержка группа «Шанс
+»