выходные данные
в последнем номере
Форум
каталог разделов и рубрик
аннотированный каталог публикаций
библиотека номеров
мероприятия редакции
журнал
адреса розничной продажи газеты по городам
татарский мир №6 (2004)

 




Батырша — императрице Елизавете Петровне

Из письма – прошения арестованного предводителя восстания, написанного им в Москве в Тайной Конторе в 1756 году. Этот документ в новом переводе на русский язык многие прочитают впервые.
Историю надо знать потому, что там много всегдашнего…

Славной, державной, её величеству падишаху, покровительнице Русского государства, и прочая, и прочая, и прочая (В письме обращение к императрице Елизавете Петровне дано в основном в традиционной форме и выделено как бы в заглавие.
Здесь и далее пояснения и комментарии Г.Б.Хусаинова из книги "Письмо Батырши Елизавете Петровне". — Уфа, 1993
).
Презренный (её) раб, утонувший в море мятежа, излагает и изъясняет, по каким причинам и (вследствие) каких пороков в Оренбургской губернии происходили бунтовщические и мятежные происшествия, возникшие через него, в таком виде:
Я, бедный раб Бахадур-Шах Али-улы, по получении образования около полутора лет прожил в Гайнинской волости, в ауле муллы Илша, (занимаясь) обучением. Также (занимаясь) обучением, прожил я около 4 лет в Исетской провинции, в ауле старшины Муслима. (Раньше аулы назывались по имени основателя, старшины или главы аймака, тюбы (рода), а иногда и муллы: "аул муллы Ильша Гайнинской волости Осинской дороги"; "аул старшины Муслима Исетской провинции Сибирской дороги"). Затем, вернувшись к себе на родину, около 6 лет прожил в команде Яныша в ауле Карыш. (Командой того или иного старшины назывались подчинённые ему внутри волости территории. По указу Сената эти старшины определялись "выборным путём" и были "в ведении российских командиров"). В упомянутых деревнях я жил, имамствуя, содержа медресе, обучая мальчиков, предписывая мирянам то, что установлено, и удерживая (их) от того, что запрещено, таким образом: "О правоверные! Исполняйте повеления Аллаха и соблюдайте его заповеди, ибо создавшим нас из небытия в бытие и даровавшим нам в изобилии все блага является наш Аллах. Также обяжитесь (исполнять) и сунну Пророка, ибо он — глава нашей веры. Будьте непоколебимыми (последователями) учений и наших имамов, ибо они наследники пророков и, проявляя рвение в религиозных делах, являются нашими наставниками на пути веры". А также: "О правоверные! Повинуйтесь падишаху нашего времени и его наместникам, облечённым степенями, так как они являются опорой наших мирских и религиозных дел и служат причиной тому, что мы проводим время в безопасности и невредимо-сти". И: "О правоверные! Упомянутые приказания для нас обязательны в аятах Корана, так как Аллах (да возвеличится слава Его!) повелел в своём священном писании: "Повинуйтесь Богу, повинуйтесь посланнику сему и тем из вас, которые имеют власть" (Цитата из Корана, сура IV, аят 62 — Ред.). Приведённые в вышеупомянутом стихе "имеющие власть" суть имамы — основоположники (веро)учения, падишахи — владетели государства и наместники — облечённые степенями.
И больше того: нами по мере возможности давались всякие наставления, решения и устрашения (если они требовались) по способу, предписанному в наших книгах, беспристрастно и правдиво. И миряне принимали душой и сердцем упомянутые наставления, заявляя "слушаемся и повинуемся". Однако, хотя жизнь шла по вышеупомянутому порядку, среди населения начали передаваться и появляться гнусные вести и вновь возникшие распутные дела, такие гнусные и распутные дела, что они, причиняя вред верованиям мирской (жизни) мусульман, приводят их в беспомощное и несчастное состояние.
Одно из этих дел то, что архиереи русской церкви, или попы, и прочие наших братьев по вере, то есть правоверных мусульман, (живущих) по окраинам, то есть в Казанской, Оренбургской и Тобольской губерниях, переводят из веры ислама в русскую веру путём угроз, хитрости, запугивания и как только можно, путём принуждения и, при отвращении (со стороны) тех, составляли прошения, якобы с согласия и по желанию самих мусульман, и те прикладывали свои тамги (Здесь речь идёт об усилении христианизации, принудительном крещении мусульман Казанской, Оренбургской и Тобольской губерний. "Новокрещённые освобождались на 3 года от всяких повинностей, которые раскладывались на их некрещённых собратьев с целью побудить к крещению и их. К середине 50-х годов XVIII века число новокрещённых в Поволжье достигло 269.213 душ, в то время как в первой четверти XVIII века их было всего 13.322 души. Количество новокрещённых увеличивалось главным образом за счёт народностей, исповедовавших языческую религию, — мордвы, мари, чувашей и удмуртов".). Когда эти несчастные по причине такого вида насилий обращались к людям власти, излагая своё положение и прося о том, чтобы им остаться опять в вере ислама, а на угнетателей, чинящих беззаконие, направить правосудие, — тогда ни одно их слово не было услышано, и остались они во веки вечные обиженными и обманутыми.
Ясаки и другие повинности совращённых с веры наложили на оставшихся мусульман. Так как эти мусульмане оставались непоколебимыми в своей вере, они считались презренными и, чтобы причинить стеснение и ущерб их вере и жизни, на них возложили небывалые в прежнем обете повинности.
А затем, запретив народу брать соль, как обычно, из сокровищницы Ссевышнего и Всеславного Бога — с гор и из озёр, заставили покупать (её) в крепостях(По сенатскому указу от 16 марта 1754 года была запрещена прежняя свободная и бесплатная (не облагаемая налогом) добыча соли из местных месторождений и заменена обязательной её покупкой из казны по 35 копеек за пуд. В связи с этим платежи башкир и мишарей в казну увеличились в три и более раз.).
Несмотря на несогласие всех, от мала до велика, мусульман Оренбургской губернии, согласие 4-5 своевольных куштанов-старшин (куштан — подхалим — Ред.), а не соблюдающих как подобает свою веру и не держащих совета с народом, записали как согласие населения всей губернии. А тех старшин, которые, заботясь о благе и спокойствии и держа совет со всеми мусульманами, были недовольны этим запретом, этих старшин заставляли писать (о таком) согласии, прикладывать руки и ставить свои тамги под этим согласием путём всякого рода хитростей, запугивания и притеснения, а их благословенного и безупречного ответа не послушали. А ответ был такой: те старшины сказали: "О начальство! От её величества падишаха пришёл всемилостивейший указ: он был прочтён, и мы услышали: "О мои рабы! Если хотите брать соль с гор и из озёр — берите, а если хотите, берите в крепостях". Вместе с этим указом пришёл указ и от генерала; а он был прочтён, и мы услышали: "О люди! Вы будете брать соль в крепостях". Итак, мы по смыслу всемилостивейшего указа нашего падишаха всем народом, от мала до велика в нашей команде, решили брать соль с гор и из озёр. И не согласны брать в крепостях".
Начальники не приняли такого их ответа, некоторых из них обругали, некоторым надавали пощёчин, а некоторым вы-рвали бороды; некоторых они то забирали в крепость, то отпускали домой, то опять забирали и опять отпускали, ещё раз забирали в крепость и отпускали домой (и этим) изводили и чинили огорчения до тех пор, пока не обнаружатся за ними порочащие их деяния или слова или какое-либо преко-словие, и тогда-де они, устрашившись, будут согласны. Таким вот образом народ, не будучи согласным, протянул одно лето. Наконец, зимой из Оренбурга приехал в Уфу мирза Кутлумет (генерал-майор Алексей Тевкелев) и, подкрепив приказ генерала (в данном случае речь идёт об оренбургском губернаторе И.И.Неплюеве), приказал старшинам: "Согласитесь. В конце концов это так и будет, вы не обойдётесь без того, чтобы не брать соль в крепостях". Куштаны-старшины явились пособниками в этом деле и сказали: "Теперь вы довели до того, что вам вы-рвали бороды, и потом вас уличат в порочащих словах и делах, и тогда погубите свои головы. С начальниками, что ли, хотите тягаться? Согласитесь". Наконец, у тех старшин не осталось средств и сил терпеть, и они вынуждены были брать (соль) в крепостях.
Затем — то, что угнетение начальников, находящихся в крепостях, перешло все границы, народ отчаялся в том, чтобы ездить в крепости за судебным решением и правосудием в каждом (нужном) случае. Например, во времена 2 князей, пребывавших в качестве начальников в Уфе и Челябинске, истцы и обвиняемые, ездившие к ним, кончали дела: некоторые — за 10, некоторые — за 30, а некоторые за 50 рублей. Дела, которые можно закончить в один день, они с целью обогатиться затягивали на месяц, а дела, которые можно кончить в месяц, — на год. Также и некоторые волостные старшины, совершая безграничные злодеяния, ели народное добро, пьянствовали, рубили людей шашкой, отрубали (им) руки и чинили подобные этому неисчислимые жестокости. Однако люди власти, когда (от них) требовали решения, не обращали правосудия против этих злодеев.
Затем — то, что проезжающие по всем сторонам русские служилые (люди) чинили бесконечные притеснения, мучили, избивали, брали поборы, совершали кражи, а также убивали тех, кто отказывался представлять подводы сверх указа, а также и то, что драгуны избивали до смерти людей, сопровождавших подводы, — могу ли перечислить всё до конца. Во всех краях и участках злодеяния перешли все границы. У несчастного населения не осталось возможно-сти добиться справедливого суда, (на который) можно было бы положиться и (которому) можно было бы доверять.
В то время как народ вследствие упомянутых вновь возникших гнусных дел находился в состоянии ропота и негодования, начал распространяться среди простонародья слух, что башкиры Ногайской дороги (Башкирия в административно-территориальном отношении делилась на 4 дороги (Казанскую, Осинскую, Ногайскую и Сибирскую), которые в свою очередь распадались на волости; последние же подразделялись на тюби. ) готовят совершенно тайным образом боевое оружие, — Аллах ведает, для какой надобности.
Немного спустя я, бедный, подумал, что в такого рода славном приготовлении, наверное, имеется свой тайный смысл, и что я также должен разузнать эту тайну, — поехал я на Сибирскую дорогу в Исетскую провинцию, под предлогом погостить в ауле старшины Муслима, где я раньше занимался обучением. Три лета уже прошло с тех пор, как они меня приглашали на лето в гости. Население Муслимова аула, приняв моё пребывание в гостях за благоприятный случай, оказали мне почести и уважение и, пригласив из окрестных аулов мулл и других, устроили в своих летних аулах-кочевьях круг и одаривали народ разными благами и вещами. Муллы и другие, заискивая и с лестью преклоняя колени передо мной, бедным, задавали такие вопросы, какие были нужны для каждого. Сей бедный раб, по мере наличия (знаний) в своей сокровищнице, радушно отвечал по (разным) наукам, наставляя на истинный путь и удовлетворяя их. И собрание народа, опьянённое кумысом, говорило слова радости, а также слова печали вследствие обиды из-за упомянутых выше недавно возникших беспорядков. Говорили, что не на кого нам больше положиться, кроме Бога. Остался (и) я в ожидании. Сверх этого ни о чём не говорили.
После того, как я пробыл в этом ауле около 10 дней, башкиры Салджугутской волости пригласили к себе в гости мещеряков. Мы, мещеряки, в числе 60-70 всадников поехали в Салджугутскую волость. Башкиры собрались из многих аулов — муллы и простые люди, во множестве. Устроив круг, угощали народ кумысом. Когда опьянение овладело народом, стали говорить много слов, то веселясь, то печалясь. И сказали: "Наложили запрет на употребляемую нами соль и на зверей, на которых мы охотились. Ах горе! Неверные-русские погубили многих наших братьев-мусульман в наших волостях, совратив их с веры и крестив. А также нет милости от наших начальников и от генерала. Бедствия и муки при этой царице стали нестерпимы. Может ли быть хуже того, когда совращают людей с правой веры, истинность которой они исповедуют и признают, в веру, истинности которой они не исповедуют и не признают? Ведь людям любого вероисповедания дорога (именно) своя вера". Некоторые говорили, что, по слухам, совращение с веры запрещено указом. Какая от того запрета нам польза, говорили другие, если не установится справедливый суд, такой, что когда наши мусульмане насильно обратили бы несколько человек русских в веру ислама и разорили бы церкви, тогда падишах проступки этих рабов-мусульман положил бы на одну чашу весов разума, а золотник справедливости на другую чашу и насколько проступки этих его рабов-мусульман перевесили бы золотник справедливости, настолько и подлежали бы они приговору и наказанию. Точно так же следовало бы поступить и тогда, когда падишаховы рабы-русские притесняют мусульман по поводу религии и разоряют мечети; следовало бы взвешивать по вышеупомянутому способу на весах разума золотником справедливо-сти и выносить приговор и наказание, потому что мы все (являемся) рабами падишаха, душой и сердцем желаем здоровья нашему падишаху, все мы радуемся и гордимся полнотой его счастья и могущества и все мы при притеснениях, при раздорах и несчастье обращаемся с жалобой к нашему падишаху и прибегаем к его защите. Однако, если падишах не одинаково обращает взор милости на своих рабов, не наказывает злодеев, как подобает, и если он, презрительно относясь к своим подданным, потому что последние не состоят с ним в одной вере, чинит притеснения их вере и мирским делам, то и любой, хоть и мало разумеющий, поймёт, каково может быть (тут) последствие. Некоторые говорили, что государство, играющее со своими подданными и творящее злодеяние своим подчинённым, не дойдёт до добра, и то, что входит в живую народную молву, не может быть попусту: в конце концов, есть предел для таких злодеяний. Некоторые говорили, что зло от начальников и генералов; вы видите, этот проклятый, безрассудный генерал, желая доставить падишаху прибыль, быть у него в милости и заслужить (себе) великий чин, мутит и ставит в разные положения подвластный ему народ, заставляет принять на себя не подлежавшие ему по древнему уставу повинности, несогласие народа записывает как его согласие, заставляет (в этом) прикладывать тамги, всякими уловками чинит притеснения их вере и мирским делам, (чем) пробуждает (в народе) отвращение и вымыслы, то есть наводит людей на дурные мысли о падишахе, отчуждает от него и служит причиной к их побегу. Недостаточно рассудительная масса впадает в размышление и подозрение относительно падишаха и думая, что все эти беспорядки и бедствия исходят от самого падишаха, помышляет о побеге. Итак, этот проклятый и безрассудный генерал, пытаясь сделать что-то полезное и хорошее для падишаха, по своей глупости придаёт ему имя угнетателя и мучителя, служит причиной к побегу подданных падишаха и выставляет падишаха среди его подданных, а также в других странах, угнетателем и мучителем. Предопределение бога — конец мира. Что мы можем делать помимо них: хотя они и злодеи, но наши дела в их руках. Если они представляют падишаху вора — правдивым, правдивого — вором, наше несогласие — согласием, то он всё разрешает так, как они скажут. Ни о каких злодеяниях со стороны самого падишаха лично слухов нет, и если бы о наших делах правдиво докладывали бы падишаху, возможно, что все наши дела были бы хороши.
Некоторые говорили: "Мы не называем падишаха злодеем, он — справедливый, однако какая нам польза от его справедливости, находящейся у него за пазухой и не дошедшей до нас? Возможно ли, чтобы глаза человека не могли достигнуть того места, куда доходит рука? Вы видите, что у нас руки коротки, они дальше наших изгородей не доходят. Когда видим у себя во дворе ягнёнка с переломленной ногой, мы перевязываем (его). Точно так же и мы — под властью падишаха, если бы (царица) действительно по-падишахски разбирала (дела), то неужели её глаза не дошли бы (до нас)? А не то мы своими руками, не простирающимися дальше наших домов, разве можем, помимо начальников и генералов, довести свои дела до падишаха?"
Некоторые говорили: "Мы с давних пор привыкли слышать и видеть, что известия о перешедших все границы злодеяниях начальников и об обидах (среди) населения до тех пор не дойдут до падишаха, пока с этими злодеями не будет сделано то, что они делают (с нами). Если они оскорбляют нашу веру, насильно обращают нас в свою веру, меняют повинности (Здесь речь идёт о воинской повинности башкир и мишарей на вновь образованной Оренбургской линии. Отрываемые от своих семей ежегодно, с ранней весны до глубокой осени, башкиры и мишари должны были нести военную службу на линии, каждый со своим конём и на собственном содержании. "Тяжесть этой повинности усугублялась ещё тем, что, кроме несения её, башкиры привлекались одновременно к ряду посторонних и зачастую совсем не предусмотренных служб: подводной гоньбе, разным разъездам, "партикулярным услугам к тамошним командирам" и другим побочным обязанностям" (Чулошников А.П. Восстание 1755 года в Башкирии. М.-Л., 1940. С.40).), которые мы несли по обязательству с прежними падишахами, и разоряют наше достояние и имущество (В указе от 19 ноября 1742 года было повелено сломать все находившиеся в Казанской губернии новопостроенные мечети и вновь их не строить. В результате в течение неполных двух лет в одной только Казанской губернии было закрыто и разрушено 418 мечетей из общего числа 536 (Чулошников А.П. Указ. Соч., с.66). Разрушение мечетей происходило и в Башкирии.), то какая бывает у нас злоба! Давайте и мы, оскорбив их веру, призовём в свою веру и разорим их имущество; тогда и наши вести дойдут до падишаха и суть наших дел будет разобрана с полнотой и со справедливостью. Испокон веков наши башкиры никогда не шевелились, пока не потерпели от русских притеснений. Испокон веку в подобных случаях от падишаха поступал всемилостивейший указ: "Мои рабы, башкиры! Вас жалую (милостью). Преступники, чинившие вам злодеяния, умерли собачьей смертью. Вы у себя на родине живите в безопасности" (Видимо, здесь имеются в виду башкирские восстания 1681-1683, 1705-1711 годов, в результате которых, особенно в последнем случае, царское правительство было вынуждено идти на некоторые уступки. В частности, в 1708 году было объявлено прошение участникам восстания о снятии всех тяжестей и налогов, смене воеводы Уфы, привлечении к ответственности за жестокость воеводы Уфы Л.Аристова и комиссара А.Сергеева и некоторых других лиц из местной царской администрации края (Из истории Башкирии. Уфа, 1968. С.117, 121, 146).). Народ избавлялся от беспорядков и родные края оставались в мире.
Некоторые говорили, что в сравнении с нашим положением положение населения Ногайской дороги тяжелее; башкир, расположенных близко к Оренбургу, генерал с мирзой доводит до смерти. Всё лето они по принуждению возили брёвна, дранку и лубок на их (генерала и мирзы) дачи. В этом округе знаменит и славен был Алдар (Алдар Исекеев — руководитель башкирского восстания 1705-1711 годов.), который метал стрелу без промаха и чья лошадь на землю не падывала, до коих пор его племя будет терпеть угнетение неверных!
Некоторые говорили: эти беспорядки и тягости, чинимые неверными, башкир что ли не доняли или мещеряков? Да эта отрава у всех нас вот где сидит! После того, как нам как-нибудь удастся освободить наши головы, едва ли во второй раз вернёмся под власть этого вероломного, неверного злодея: разве испытанные нами бедствия не являются для нас достаточным уроком?
И помимо этого рассказывали о всех новых и старых раздорах, которые происходили в командах отдельных старшин (Видимо, имеются в виду восстания башкир 1735-1740 годов, мишарей и тептяро-бобыльского населения Башкирии в 1747 году. Последнее произошло в связи с указом о введении новой подушной подати. Они предполагали подать прошение о предоставлении им возможности послать представителей в Петербург к императрице для выяснения своего положения и отмены указа о ясаке. Вы-бранные ими депутаты были переловлены и наказаны.). Сходка закончилась (...)
После того я поехал в гости к старшине Муслиму; он расположился со своими людьми в 4-5 юртах отдельно, в 20 приблизительно верстах от общины своего аула. Он устроил угощение. Однако собрание было немноголюдным и ни о чём тайном разговоров не было. Под конец, находясь в уединении, я сказал старшине Муслиму: "О Муслим-ага! (Слово "ага" у татар, мишарей и башкир употреблялось по отношению к старшим по возрасту для выражения особого почитания). Каково настоящее время: добро ли возрастает изо дня в день или зло?" Он, нахмурив своё лицо, сказал: "О велинимет (благодетель)! О чём спрашиваешь? Вашему священству известно, что от притеснения неверных у нас переломлен загривок; да переломит Всевышний и их загривок, и да разрушит их надежды! Многих людей из моей команды (путём) хитростей и запугивания совратили с веры; и погубили много семейств из Салджугутской волости, также совратив и их с детьми с веры. Я состарился, силы мои истощились — исполнял повеления падишаха, служил, чтоб падишах был доволен. Проливая кровь, я посягал на души своих единоверцев ради покоя родины и благополучия нашего народа. Читались указы, что мещерякский народ верный, а башкиры помилованы, и чтобы все они проживали на своих местах по древним своим обычаям. До сего времени наши единоверцы приходили к справедливости, и страна была спокойна; но в последнее время со стороны неверных козни не прекращаются, распри день за днём возрастают и в настоящее время открылись козни: оглашён указ о том, чтобы старшина Ильтабан со всей своей командой, оставив веру ислама, перешли бы в русскую веру или же вернулись бы в прежнюю дедовскую свою веру — чувашскую; только Всевышний знает, что может по-следовать за (такими) притеснениями со стороны неверных". Никаких разговоров о скрытых тайнах я не слышал (...)
Итак, по уяснении себе всего упомянутого, я пришёл к такой мысли и разумению: если бы о подобном крайне стеснённом положении этих рабов-мусульман было доведено лично до сведения её величества падишаха, то она, как бы то ни было, разобрав (дело) со своей падишахской справедливостью и наказав как следует злодеев, одела бы своих несчастных и угнетённых рабов (жалованным) халатом милосердия и сострадания. Однако чтобы довести (это) до её величества падишаха, нужно очень многое: во-первых, необходимо, созвав народ и посоветовавшись, подобрать подходящих людей; (во-вторых), издержав большие средства, необходимо испрашивать разрешение и паспорты у начальников и генералов. Всё это при настоящем положении невозможно, потому что если население соберётся, чтобы отобрать людей для отправки (их) к падишаху на испрашивание милости, то те злодеи-старшины и начальники, причислив нас к ворам, собравшимся для воровских замыслов, схватят (нас), превратят в колодников и поведут под гнев падишаха (…) Таким образом, убедившись в невозможности ни при каких способах довести до сведения её величества падишаха о крайне стеснённом положении ея рабов и просить правосудия, я отказался от этой мысли.
После этого я, бедный раб, твёрдо и доподлинно убедился, что мусульмане находятся во власти и под давлением вышеупомянутых недавно возникших гнусных, безнравственных дел. Также твёрдо и доподлинно убедился я, что по-следователи ислама недовольны этими делами и что эти дела недостойны того, чтобы быть ими довольными. По сему случаю я перестал делать народу наставления, о которых упоминалось выше, о повиновении этим наместникам-злодеям, то есть то, что я упоминал выше: "О правоверные! Повинуйтесь наместникам падишаха нашего времени, так как они являются опорой наших мирских и религиозных дел и служат причиной тому, что мы проводим время в безопасности и невредимости"(...)
Затем стал я выжидать, то есть начал ждать, что будет известно и слышно по сторонам и окрестностям от проезжих и местных людей.
В то же лето приехали (ко мне) из Кудейской волости двое башкир, один из которых сказал: "Я из команды старшины Шаганая, — имена и аулы их я не спрашивал, — едем по делам в Уранскую волость и заехали к твоему священству, чтобы выяснить по пути у тебя один вопрос (из шариата). Задав мне один вопрос по наследственному имуществу, они хотели поскорее ехать. Я спросил их: "Какие вести слышны были в вашем пути, как поживает население у вас дома и о чём оно помышляет". Они сказали: "О хазрет! Кому же и говорить, если будем таиться от таких людей, как ты? Вот наше правдивое и верное слово: наши кудейцы, жители долины реки Ай, зауральцы и жители Ногайской дороги, снесясь между собой, решили: в силу нестерпимых мучений со стороны неверных и слабости (неверных) приготовить боевое оружие, чтобы отвратить этих неверных, отомстить им и добиться возмездия. Я спросил: "Когда?" Они ответили, что время пока не определено, однако условились всем быть готовыми. Я спросил: "Вы едете в Уранскую волость с вестями?" — "Нет, — ответили они, — едем по своим торговым делам", — и уехали.
После этого вернулся к себе домой из Каргалы с обучения в медресе ахуна Абдуссаляма мулла Абдуссаттар (аула старшины Сулеймана (Абдуссалям Ураев — ахун, бывший учитель Батырши; Сулейман Диваев — мишарский старшина деревни Азикей Осинской дороги, впоследствии, 8 августа 1756 года им был пойман и передан властям Батырша.), чтобы повидаться со своей матерью и родными. В то же время он, зайдя ко мне, задал мне несколько вопросов по сложным для богословов темам и получил ответы. При этом я спросил его: "Эй, мулла Абдуссаттар! Приехал ты с дальних краёв, из Оренбурга, расскажи-ка, что слышал и что узнал?" Мулла Абдуссаттар сказал: "Среди общины Каргалы были разговоры о том, что башкирские общины совещались и объединились, должно быть, в скором времени поднимутся". "Слышал я, — говорил он далее, — от одного-двух людей, от добрых людей в Каргалы, что переводчик Якуп сказал им тайно и с условием сохранить эту тайну следующее: "Молитвы правоверных, если Аллаху угодно, приемлемы. Слышны вести о том, что страны ислама помогут здешним мусульманам; возможно, что это непременно осуществится: вести о жалобах здешних мусульман на притеснения их веры и жизни, а также о том, что со стороны русского падишаха, властвующего над ними, не оказывается им никакой справедливости и милости, и о том, что многих мусульман коварством и насилиями совращают с веры и губят, — многократно доведены до сведения правителей и султанов мусульманских стран". И просил этот Якуп молить (об этом) Бога. "Какого мнения община Каргалы, что она говорит?" — спросил я. (На это) мулла Абдуссаттар ответил: "У мечети в Каргалы слышал я от седобородых стариков мнение: "Хорошо, коли (потом) народ не разорят". А молодёжь, упражняясь в стрельбе из лука, приговаривала: "Мы вот так будем простреливать неверных и объединимся с башкирами". "Расскажи-ка, какие ещё вести имеешь?" — сказал я. Мулла Абдуссаттар говорил, что он, едучи в этот раз из Оренбурга, расспрашивал мещеряков Казанской дороги, аулов Сафер и Тирме о том, как они поживают, те ответили, что будут на той стороне, которая окажется сильнее. "Не знаешь ли, в каком положении ваш старшина Сулейман?" — спросил я. Абдуссаттар ответил: "Со старшиной Сулейманом я виделся; подобно тебе и он всё расспрашивал; всё, что я рассказывал тебе, передал и ему". — "Что (на это) сказал Сулейман?" — спросил я. Абдуссаттар ответил, что Сулейман ничего не сказал; было много народу. "Что замышляют ваши мещеряки долины Танып?" — спросил я. Абдуссаттар сказал, что он из Оренбурга приехал только 10 дней тому назад, о состоянии и замыслах народа не знает; однако от своих односельчан слышал, как у мечети говорили, и старшина Сулейман говорил, "если люди леса и степи, объединившись, поднимутся, то и нам никак невозможно не примкнуть: до каких-де пор ради вероломных неверных будем проливать кровь между своими мусульманами". — "Скоро ли ты вернёшься в Каргалы?" — спросил я. "Дней 5-6 ещё пробуду", — сказал он. — "Старайся узнать, — сказал я, — положение и слухи со всех сторон; однако сам не вступай в разговор, а внимательно прислушивайся к словам других и обо всём, что узнаешь, по возможности с большой осторожностью передавай мне". — "Если угодно Аллаху Всевышнему", — сказал он, простился и ушёл.
Затем, в то же лето, (также) и осенью и зимой со всех сторон ко мне заезжали люди: некоторые проездом, чтобы повидаться (со мной), а некоторые по возникавшим у них делам, чтобы получить на них разъяснения, как и до этого, тем же порядком приезжали за разъяснениями всяких вопросов (шариата) — одни с расстояния одного дня пути, а другие — 2-3 дней. При расспросах подобным образом проезжающие люди дали мне знать, что они все готовы подняться следующим летом, когда лошади подкормятся зелёной травой. И среди мещеряков пошёл клич: "Если окрестные башкиры поднимутся, то и мы поднимемся(...)
Затем, в ту же зиму, в созвездие Овна (в марте) приехал ко мне один башкир и передал мне письмо. Я спросил: "Кто ты и откуда?" — "Я — Исмагул, Ногайской дороги, Кальчирской волости", — ответил он. — "Куда едешь?" — "Еду по реке Ай". — "От кого это письмо?" — "Когда прочтёшь, тогда и узнаешь". Сломав печать, оттиснутую обыкновенною монетою, я прочёл следующее: "От здешних знатных тамошним знатным". После приветствий уведомление, что просвещённым (богословам), блюстителям (закона), людям совершенства и ревнителям предписано (религией) и необходимо возвышать веру Аллаха согласно Его священному слову — "ревностно воюйте, жертвуя своим имуществом и жизнью" (цитата из Корана, сура IX, аят 41), а также и тем, что воодушевляет правоверных согласно священному слову "поощряй верующих к битве" (цитата из Корана, сура VIII, аят 66), и предписано религией всем правоверным, которые, повинуясь, помнят всевышнее слово "повинуйтесь Богу, повинуйтесь посланнику сему" (цитата из Корана, сура IV, аят 62). Затем объявляется, что понимать сей стих (Корана) начнут в конце созвездия Близнецов (то есть в конце мая), если будет угодно Всевышнему Богу. В подтверждение я приложил печать. Письмо заканчивается (изречением): "Скажи: если вы любите Бога, то последуйте мне, и Бог будет вас любить" (цитата из Корана, сура III, аят 29).
Я сказал: "О Исмагул. Из этого письма (это) не ясно: здесь ничьего имени нет. Кто тебе его дал?" — "Я писать не умею, — сказал он, — наш мулла с нашим писарем бывали в Оренбурге и, съездив туда 1-2 раза, отдали это письмо мне, чтобы передать тебе; от кого оно, не сказали, но говорили, что прочтёт и сразу поймёт, от кого это письмо". Подумав про себя, что это письмо, наверное, от ахунов или от подобных им начитанных в богословии людей (от простых людей не может быть такого красноречия и изящного изложения), я дал ему 5 копеек, сказав, что это, мол, тебе на харчи в дороге. Он ушёл.
После этого, то есть по уяснении мною всех этих обстоятельств, приступил я к составлению воззвания и призыва, то есть наставительного и воодушевляющего письма о том, чтобы все наши единоверцы, увидав, как огонь злодеяний притеснителей, перешедший все границы, непреодолимо охватывая здания и постройки города нашей веры, почти разбивает и уничтожает и цитадель нашей веры, посовещались и объединились бы, чтобы, затушив этот огонь, сохранить и привести достояние нашей веры в цветущее и возвышенное положение. Я, бедный раб, приступил к написанию упомянутого призывного и воодушевляющего письма, согласно толкованию наших (священных) книг для совершения тех дел, о которых совещались и пришли к соглашению (...)
...Закончив составление вышеупомянутого воззвания, послал я своего ученика по имени Исмагил из Казанского уезда с этим воззванием в Гайнинскую волость, дав ему наставление: "О мулла Исмагил! Поезжай и доставь это письмо в Гайнинскую волость, вручи (его) наедине кому-нибудь и скажи тому человеку, что население степи проявляет усердие к предписанным в этом письме мероприятиям; вам также необходимо проявить усердие и действовать согласно этим предписаниям". Тот Исмагил отвёз это послание и по возвращении сказал: "Хазрет, я исполнил ваше приказание".
После этого приехал (к нам) Гайнинской волости мулла Исхак с одним или двумя товарищами, — позабыл. Я и из нашего аула Бурхан Мустафа-улы собрались к ним и мы беседовали наедине. Они заявили: "Наши жители леса, подчинённые Гайни(нской волости), все готовы. Послали нас к вашему священству, чтобы получить вести". — "Пока подождите, — сказал я, — съезжу в Оренбург, разузнаю о тамошних делах, а там обменяемся вестями, если будет угодно Богу". Они уехали.
Затем я пошёл к писарю старшины Яныша Кузьме, чтобы получить паспорт для поездки в Оренбург. Соскоблив имена в старом паспорте, выправил он мне паспорт. Приготовил для меня перебродивший мёд, мы вдвоём начали пить. Он поговорил о гонениях на мусульман и о том, что имеются сведения о прибытии из мусульманских стран войск, что тревога охватила стан русских.
После этого поехал я в Оренбург. Дорогой остановился у яма бурзян, чтобы покормить лошадь.
День был жаркий. Сходив к речке, находящейся довольно далеко от яма, и совершив омовение, я стал совершать намаз. В это время ко мне подъехали четыре башкирских всадника: лошади хорошие и платье богатое, двое из них пожилые, а двое — средних лет. Поздоровавшись и обменявшись рукопожатиями, они сказали: "Ты похож на муллу, кто ты?" — "Я из шакирдов, обучающихся в медресе", — ответил я, — (зовут меня) Ибн-Али". — "В медресе какого учёного учился?" — "В медресе муллы Батырши учился", — ответил я. — "Мулла Батрыша и ахун Муртаза в добром ли здоровье?" — "Живут в таком же добром здоровье, как и вы сами видели", — ответил я. Пожелав также совершать намаз, они сошли с коней. "Из какой волости вы сами, — спросил я, — и по каким делам едете?" — "Мы бурзяне, ездим по старшинским делам", — ответили они. "Мы слышали, — сказал я, — что бурзяне все поголовно скрываются, каком образом вы остались?" — "Скрылись воры, — сказали они, — а мы, некоторое (количество людей), остались". — "Вы говорите, воры, — сказал я, — что же они у вас украли?" — "Ничего у нас не украли: уехали, восстав против повелений падишаха". — "Против какого повеления падишаха они восстали?" — спросил я. "Один начальник завода, вор и злодей, со своими товарищами обокрал и разграбил наше имущество, лишил нас земель и вод, которыми мы владели, насиловал наших жён и дочерей на глазах у нас и совершал блудодеяние. Не стерпев подобных притеснений и узнав, что всё равно они обречены на смерть и больше им не выдержать, они убили этого управляющего с его товарищами и скрылись". (Речь идёт о начале восстания 15 мая в Бурзянской волости, участники которого убили начальника горно-изыскательской партии Брагина с его группой, напали на почтовый стан, разорили его и скрылись в Казахских степях). — "Разве падишах дал позволение этому управляющему заводом совершать такие дела? Башкиры разве ушли, не повинуясь подобным повелениям падишаха? А теперь вы, оставшиеся, согласны отдать своих жён и дочерей на блудодеяние русских, считая это за повеление падишаха? Бороды ваши побелели, по наружности вы люди хорошие, а умы ваши всё ещё не просветлели, слова ваши нехорошие", — сказал я (...)
(На это) они ответили: "О друг, мулла Али! Говорить с тобой (откровенно) мы боялись. Теперь мы узнали, что в тебе имеются признаки совершенства, стало быть, не следует скрывать (от тебя) тайну. О мулла Али! По поводу притеснений этого проклятого начальника завода народ наш несколько раз ходил к мирзе и генералу, но от них (нам) никакой пользы не было. Какая же может быть нам польза от этих мирзы и генерала, когда они сами замучили людей, расположенных ближе к Оренбургу, своими сверх (общих) народу повинностями? Мы предполагали выступить совместно с населением всех 4 дорог, но не могли терпеть (дальше), мы не были в состоянии выдержать и полдня. Такая боязнь и бегство нашего народа, а также оставление наших прекрасных земель и вод, подобных райским, которыми владели наши отцы и деды, произошли не от того, что мы не могли вынести падишахов почётный халат и его милости, а оттого, что мы были окружены со всех сторон огнём из-за притеснений злодеев и не в состоянии были выдержать ни одного часа!"
"Эти ваши слова правдивы, — сказал я, — что же подумываете теперь вы — оставшиеся?" — "Бог знает лучше, — сказали они, — если народ восстанет, то хорошо, будем с ним, а если же не восстанет, то в конце концов нам всё же придётся восстать, потому что мы всё равно, донося друг на друга, будем переловлены и истреблены. Хотя мы ничего воровского против падишаха и не замышляем, но то, что мы не выносим злодеяния притеснителей-русских, считают воровством. Русских, сколько бы они ни совершали злодеяний и воровства, "ворами" не обзывают. Сами видите, ни один из пойманных наших не был вы-слушан (при допросе) и возвращён, все они гибнут под именем вора. Таким образом, надеясь на что, можем мы не скрываться? По нашему мнению, что бы ни случилось, — восстать, уповая на Аллаха". И они уехали. (В черновике доношения: "Всё население так же, как и вы, намерено восстать; надеемся, что с помощью Аллаха мы достигнем своей цели", — сказал я и мы с ними разошлись") (...)
Затем в своём ауле встретился я, идя обратно из мечети, с двумя молодыми людьми. Я спросил: "Куда идёте?" Они ответили, что, пробыв в Зауралье, где занимались обучением, возвращаются к себе домой в Казанский уезд. На во-прос: какие новости имеете? — они сказали, что башкиры и мещеряк(и) послали служилым людям, находящимся в Троицке, весть: "Пребывайте в крайней осторожности; не иначе, как народ скоро поднимется". Я сказал: "С какой стороны народ начнёт подниматься — (не) слыхали ли?" Они сказали, что этого они не знают, но башкиры готовы подняться не сегодня-завтра. Они ушли.
Затем приехал (ко мне) упомянутый выше Гайнинской волости мулла Исхак со своими 2 или 3 товарищами. Я вместе с нашего аула Бурханом Мустафа-улы сошлись с этими гайнинцами и в уединённом месте вели с ними беседу. Они сказали: "О хазрет! Наш народ просит у вас несколько человек из местных мещеряков для верности и подкрепления". Я сказал: "Возвращайтесь домой, будьте готовы, — несколько человек пошлём, если Всевышнему Богу будет угодно". Они уехали.
После этого, послав своего ученика по имени Ибрагим, я пригласил (к себе) из аула Уруш Аликея, аула Мирасим Максута и того же аула — Урыскула, а также аула Турна муллу Юсуфа. Они все четверо приехали. Пришёл также нашего аула Бурхан Мустафа-улы. У меня в доме мы повели беседу. Я им сказал: "Я вас пригласил вот зачем: садитесь на своих лучших коней и поезжайте в Гайну. Первым долгом повидайтесь с муллой Исхаком, а затем вместе с гайнинцами, подняв уранцев, ирехтинцев и гирейцев, приведите их сюда. После вашего прибытия, соединившись в таком (же) порядке с жителями долины Ай, с кудейцами, со всеми (жителями) Сибирской дороги и со всеми нашими мусульманами, мы, моля Всевышнего Бога о победе и помощи, какие бы неверные-злодеи ни старались насильно и ненавистно совращать наших мусульман с нашей истинной веры, чтобы ввести (их в свою) ложную веру, и своими перешедшими все границы злодеяниями не вредили бы нашей вере и нашей жизни, окажем таким злодеям неверным сопротивление, дадим (им) отпор и проявим усердие, чтобы возвысить нашу веру". Они сказали: "За веру (мы готовы) пожертвовать своей душой, поедем к себе домой и будем наготове". А мулла Юсуф сказал: "Благодетель! Меня не посылайте в Гайну, пошлите в долину Ая, где я имею много знакомых мне людей". Я сказал: "Хорошо". Они уехали обратно.
Затем пришёл указ (о том), что население Ногайской дороги также поднялось и чтобы старшина Яныш, подняв свою команду, двинул бы (её) на них. Народ охватила тревога, волей-неволей (все) стали вооружаться (...)
С тех пор прошло 9 дней. Никакие вести не поступали. Тогда я находился в таком состоянии, что сердце у меня горело: ведь такая задержка имела какую-то причину. Один человек доставил мне письмо. "От кого это письмо и кто ты?" — спросил я. Он ответил: "О хазрет! Нет тебе надобности знать, кто я и от кого это письмо. Ты примись за нужное тебе дело, изложенное в этом письме. Однако знай, что это по дружбе — от бураевцев". Он тут же уехал. Я прочёл то письмо. Там было написано: "Имаму мусульман, его священству мулле Батырше уведомление. Враги нашей веры — предатели, узнав про твоё радение о вере ислама и про отправку тобой в Гайну 4 человек, не- однократно посылали вслед за ними многих своих людей с тем, чтобы схватить их и укротить дух (народа) путём обмана и запугиваний. Однако благодаря осведомлению и усердию посланных 4 человек население, примыкающее к Гайнинской волости, получив из- вестие, было готово подняться и присоединиться к гайнинцам на пути их следования, а также половина населения Гайнинской волости уже поднялась. В этот момент посланные этими предателями люди, прибыв туда, заявили, что они приехали изловить воров и что (нигде) у населения воровских замыслов нет и в силу непрерывной отправки одних людей на других дух у населения упал: народ разделился на две части, и были случаи убийства. (С прибытием людей, посланных Батыршой, в Гайнинскую волость началось выступление башкир в Осинской дороге. Так, 27-28 августа башкиры Гайнинской волости под предводительством Мустая и Акбаша убили старшину Абдука Куджагулова за его "великие денежные сборы" с населения. "После этого началась подготовка к более широкому выступлению, намечавшемуся на 1 сентября. Но повстанцы нашли противников в лице местных феодалов. Старшина Туктамыш Ижбулатов организовал отряд и напал на повстанцев, собранных в ауле Кызыл-Яр" ("Очерки по истории Башкирской АССР". С. 197). Это нападение и раскол среди повстанцев привели к ослаблению действий народных масс в Гайнинской воло-сти). Бог ведает, какие события ещё будут. О, как хорошо бы было, если вы послали бы много людей на подмогу народу, а также и при себе имели бы людей. Эти безбожники и предатели намереваются в эту ночь погубить вас: спешно и бдительно принимайте меры к спасению себя самого". На этом письмо кончалось.
После этого всю ту ночь я не спал, будучи огорчённым (в черновике доношения надписано над зачёркнутым: "охваченный страхом"): таково, значит, предопределение Великого и Всевышнего Бога. Рассвело. Я увидел, что вокруг моего дома собралась полная улица народу, около 150 человек, вооружённых и наготове. Меня охватил страх: среди такого множества народа, наверное, имеются и враждебные мне люди. В таком стеснённом положении не пришлось мне, признав и наставив народ, привлечь его на свою сторону. По необходимости, уповая на одного Бога, я со своей семьёй и учениками, забрав своё вооружение, 6 саадаков (комплектов оружия из лука и колчана со стрелами) и одну пику, прошёл через весь народ. На расстоянии 6 вёрст, пока мы не вошли в лес, они мирно провожали нас. Мы вошли в лес, а они вернулись обратно. Я понял, что среди того народа нет враждебных к нам людей.
После этого, к вечеру перед закатом по следам наших коней догнало (нас) несколько человек. Я, взяв с собой двух своих учеников, вышел к ним навстречу, намереваясь побеседовать и уговорить их. Из них один предатель, крича на нас, вознамерился выстрелить в меня из ружья. Он прицелился. Я, (быстро) напав на него, выпустил стрелу. Моя стрела пробила его насквозь ниже его ушей. Он свалился навзничь. Остальные сказали: "Хазрет, в нас не стреляй". Я воздержался. Они отъехали.
После этого мы оставались в этом лесу около 10 дней, ожидая, как изменится (настроение) народа и какие новости мы узнаем. В течение этих 10 дней (мимо нас) ежедневно проезжали люди, громко разговаривая между собой. Иногда мы отскакивали в сторону при виде их приближения к нам, а иногда они сами, увидев нас, отъезжали в сторону. Из такого поведения мы поняли, что народу не удалось объединиться, чтобы проявить своё усердие за веру, что они с войском разыскивают нас и что, однако, войска ничего плохого против нас не замышляют.
Затем мы, отъехав на расстояние одного дня пути, вошли в речной лес, где пробыли около 25-ти дней. Черемисы-лесники иногда по 5, а иногда по 10-ти человек, подходя к нам, постоянно сворачивали в сторону, не вступая в переговоры с нами. Однажды нечаянно они вошли к нам. В разговоре они сказали: "Уходите подальше, много людей (вас) разыскивает. Быть может, встретитесь с кем-нибудь враждебно настроенным, (тогда) и дружественно настроенные люди не сумеют оказать вам дружбу". Потом они уехали (...)
Я подумал, что в конце концов мне не удастся спасти свою семью от этих проклятых, и, стараясь спасти только свою голову, я сказал своей семье: "О, мои родные, свет моих очей, радость моего сердца! Вас и себя вручаю нашему Создателю, прощайте". Сказав это, я и мой ученик Яхья убежали, а семью мою тут же поймали. (Семья Батырши — жена Зульбохар Асанова с дочерьми Зюлейхой и Зайнаб из Уфимской провинциальной канцелярии были отправлены в Москву. Там они были подвергнуты крещению. В 1757 году Зюлейха-Наталья умерла. В 1763 году Зудьбохар-Мария с дочерью Зайнаб-Верой были поселены в Московский девичий монастырь. Сын Тажетдин умер по дороге в Самару) (...)
Подобно птице, лишившейся своих птенцов, будучи убит тоскою по своей семье, (ходил) я с опущенной головой, вознося бесконечно покорную мольбу: "Боже мой! Создатель всей вселенной, Владетель всякого владения! Всякая беда, посланная Тобою, — Твой дар. Всякое Твоё деяние — премудрость. Ты предопределил мне такое бедствие и такое горе — слава тебе, Господь мой, за всякий Твой дар, я покорен всем Твоим испытаниям".
Затем я впал в раздумье (о том), что эти бедствия и это разорение явились ввиду того, что при невозможности донести до (сведения) её величества падишаха нужды и вопли народов, дожди справедливости, ниспосылаемые со стороны её величества падишаха, не (могли) затушить огней великих злодеяний, (распространяемых) злодеями и способных сжечь (всю) страну. Всё же при таком моём бедном и одиноком положении добраться до её величества падишаха и известить её добрым путём — невозможно. И подумал я, не покинуть ли мне это обиталище и не отправиться ли мне в страны ислама.
Да ещё подумал я, что, если по моему пониманию и моим средствам и невозможно до-браться до её величества нашего падишаха, то, может быть, по предопределению Бога и будет возможно. После этого со своим учеником муллой Яхьей мы отправились в Казанский уезд, намереваясь провести зиму, пребывая в мектебах и медресе, а летом, авось, Всевышний Бог доведёт (нас) до нашей цели. Дойдя до команды Надира, мы встретились с людьми Казанского уезда и спросили: "Есть ли в вашем краю медресе и муллы?" Они ответили: "В этом году в наших местах прожить в медресе невозможно как паспортным, так и беспаспортным: проверки — строгие".
Я, изнемогший и ошеломлённый, сказал своему спутнику: "О мулла Яхья! Что будем делать, нам некуда (и) шагнуть", — "О хазрет! (Должно быть) пред-определение Бога таково: войдём в лес, ляжем на снег и погибнем от голода и стужи", — сказал Яхья. "Убивать себя самим запрещено нашим шариатом, — сказал я, — живая душа таит в себе надежду, не будем лишать себя надежды на милость Всевышнего Бога. Из-за строгих проверок нам, конечно, не удастся провести зиму среди людей, будем просить по аулам Надира милостыню хлебом, выдавая себя за шакирдов, и, припрятав эти запасы в потайное место, проживём зиму".
Затем мы стали ходить по аулам Надира из дома в дом и просить хлеба и еды. Если спрашивали: "Вы — шакирды какого (медресе)?", мы отвечали, что являемся шакирдами самого главного в их команде имама — муллы Абдуррахмана. Забрав наши запасы, добытые нами в аулах, и открыв половую доску в сенях мечети, расположенной в старом ауле Надира, мы выкопали себе яму, где бы можно было нам сидеть и лежать, а верх от неё мы прикрыли. Питаясь нашими запасами и снегом, не показываясь людям и оставаясь незамеченными и молясь всевышнему богу, провели мы зиму. В тёплые осенние дни люди посещали мечеть, а в зимние холода никогда не ходили (...)
Затем, перенося неописуемые страдания от мучений голода, жажды, холода, тесноты и мрака, дожили мы до лета, с признаком жизни в высохших костях. Однажды ночью мы вылезли из этого нашего обиталища. По-прежнему стали обходить аулы Надировой команды. Около месяца бродили мы с опухшим от голода телом, мы, выбившиеся из сил, тем, кто спрашивал нас, чьи мы шакирды, отвечали: "Шакирды медресе вашего имама — муллы Абдуррахмана". В таком положении мы ходили по людям до созвездия Девы.
За это упомянутое время я многократно пускал птицу моей мысли по равнине надежды и раскаяния, разыскивал пути упования и стоянки в этих двух равнинах: постараться ли мне довести о несчастном положении наших мусульман до её величества нашего падишаха или же уйти мне (в другие страны), покинув эту юдоль? И ещё размышлял я, что при подобном положении, с моим обликом мятежа и измены падишаху, едва ли мои слова и объяснения будут приняты и я буду удостоен прощения
После описанных выше подобных размышлений сказал я птице своей мысли: "Покружившись над равниной отчаяния и отвращения, ты увидела такие пути и такие стоянки: теперь покружись над равниной надежды и упования и расскажи обо всём, что увидишь". И опять начал я размышлять: Аксаков и Люткин в Уфимской крепости, Пётр Степанович в Челябинской крепости (П.Д.Аксаков — уфимский вице-губернатор (1740-1744), а Люткин — полковник, уфимский воевода, сменивший Аксакова после его удаления от должности. Пётр Степанович — по-видимому, П.С.Бахметов, в 1739 году поручик и комендант Челябинской крепости.) были начальниками с таким беспредельным великодушием, что из страха перед их справедливостью и отвагой все подвластные им злодеи в крепостях и уездах воздерживались от злодеяний и, удовлетворив без отказа и безотлагательно требования обиженных, просили о прощении. В особенности весь народ, все знатные и простонародье безгранично восхваляли великодушие Аксакова: он, без внимания и пристрастия к богатству и чину богатых и чиновных злодеев, так арестовывал и укрощал их, что в городах все правители подъячие и другие, которые взятки брали, не смели брать ни одной полушки (...)
Если благодаря усердию и рвению подвластных государству её величества падишаха правосудных народы приходят к такому равновесию, если её величеству нашему падишаху сообщается о внутренних делах её подданных и если её величество наш падишах, вложив своим падишахским великодушием гром своей щедрости в облако справедливости, ниспошлёт на своих подданных дождь милосердия, огни злодеяний в среде подданных разве не иссякли бы вполне и не улетучились бы и разве подданные не пришли бы к равновесию?
Если так, думал я, то какими способами при таком моём скитальческом положении сумею я преодолеть тьму тех злодеев и, добравшись до тех рек и родников правосудия и милосердия, утолю свою жажду?
Также думал я, что будучи в таком изменническом облике перед её величеством падишахом, я сел на такой высокий корабль греха, что он послужит мне случаем (не хуже сильных и великих случаев), чтобы до-браться до её величества падишаха. И если я отправлюсь на этом корабле к её величеству падишаху, то ни у кого не до-станет силы, чтобы снять меня с этого судна, и, может быть, я, преодолев препятствия и тьму, доберусь до рек живой воды и до средоточия справедливости. И ещё подумал я, что рабы различных религий под властью её величества падишаха равны в своём рабстве. Несмотря на то, что все те рабы-злодеи в течение многих лет вызывали отвращение и принуждали наших мусульман к гнусным поступкам, хотя они в своём рабстве равны с нашими мусульманами, последние ничего подобного этим злодеям не чинили, терпели и надеялись: авось, когда-нибудь доведём до её величества нашего падишаха о своём положении и найдём правосудие и милосердие; если же её величество наш падишах, обследовав со своим падишахским великодушием своих подданных и узнав о различном положении, в котором её подданные находятся, а также ознакомившись с положением, в котором находимся мы, несчастные её рабы, то мы избавимся от этих беспорядков её правосудием и милосердием.
Наконец, прошло много времени. Нам не удалось доложить о своём положении её величеству нашему падишаху ввиду наличия препятствий; не подверглось наше положение и великодушному обследованию (со стороны) её величества падишаха. Под конец, наши мусульмане, находясь в безвыходном положении и желая, во что бы то ни стало избавившись от злодеев, жить со своими семьями, детьми и всем своим поколением на веки вечные в своей правдивой вере, вознамерились высвободить свои головы. Их усилия освободить свои головы таким путём возникли не потому, что они отказывались по виноваться её величеству нашему падишаху, не выдержав тяжести наложенных её величеством нашим падишахом обязательных повинностей, а потому исключительно, что они в силу притеснений злодеев дошли до беспомощного состояния.
И если то обстоятельство, что эти несчастные рабы поднялись, исключительно чтобы избавить свои головы от притеснений злодеев, будет надлежащим образом доложено и доведено до сведения её величества нашего падишаха, то неужели после этого её величество наш падишах, обвинив этих несчастных своих рабов в том, что они, не повинуясь всевозможным повелениям (в делах) веры и светской жизни (со стороны) наместников, имеющих над ними власть, и не соглашаясь (терпеть) их притеснения, вознамерились высвободить свои головы, подвергает их своей каре, а этих злодеев так же, по-старому, облечёт властью над нашими мусульманами и сделает своих рабов-мусульман навсегда разочаровавшимися в её величестве падишахе? Невероятно, чтобы живая вода иссякла навсегда и луч солнца погрузился во мрак.
Затем думал я, что покаяние рабов перед Всевышним Богом является химией блаженства, потому что если рабы свою химию покаяния обратят на медь греха, то эта медь греха превратится в золото благости, как изрёк Всевышний Аллах в своём священном слове: "Эти — заменит Аллах их дурные деяния добрыми" (цитата из Корана, сура XXV, аят 70), а падишахи суть тени Аллаха. Несомненно, всякая тень зависит от своего основания.
Итак, есть надежда: если мы, отказавшись от всех наших возмущений, обратимся к её величеству нашему падишаху, то, наверное, она не лишит нас своей милости и прощения.
Пустив таким образом птицу своей мысли кружиться и разведав пути и стоянки на равнине надежды и упования, я вы-брал себе пути надежды и упования, то есть (решил) понадеяться и вернуться, отказавшись от отчаяния и отвращения, то есть от страха и безнадёжно-сти. И отбросив свою склонность к окружающему миру, возложил упование на её величество нашего падишаха, да продлится её царствование. И начал я сам себя увещевать, что прежде наши отцы и деды при всяких событиях не обращались за помощью к зарубежным странам, а находя у современных им падишахов правосудие и милосердие, провели свою жизнь с наслаждением в без-опасности и благополучии и, передавая благословенные имена своих падишахов из уст в уста и из эпохи в эпоху и говоря о них, довели (их) вплоть до наших дней. Теперь и мы также, подобно нашим отцам и дедам, при бедствиях нашего времени обратимся к её величеству нашему падишаху, прося о справедливости и милосердии, и проявим мужество для избавления от бедствий(...)
После такого самонаставления посоветовались мы с моим спутником, муллой Яхьей: сегодня переночуем в ауле Бикаш, заберём наше съестное, припрятанное в кустарнике, — это будет нашим дорожным довольствием, — а на заре, выйдя в Казанский уезд, направимся к своей цели. С тем и пришли мы в аул Бикаш. Муллу Яхью послал я за продовольствием, лежащим в кустарнике,, и за сеном для нашей лошади. Спустя приблизительно час послышался крик: "Шакирд скрылся в кустах — не сумели поймать!" Услышав это, я подумал: не узнали ли они, кто мы, и не собираются ли изловить нас, или же, обнаружив наше продовольствие, положенное в кустарник, не устроили ли они засаду, подозревая (нас) в воровстве? Как бы то ни было, в конце концов выяснится, кто мы такие, — надо бежать. И я сбежал в лес. Таково было, должно быть, предопределение Всевышнего Бога: погрузился я в горе, — сколько раз мы делали попытки выйти в Казанский уезд и добраться до своей цели, не удалось, а под конец потерял я своего спутника, — печалился я.
Затем пришёл я к мысли: вернусь-ка к себе на родину, явлюсь к старшине Сулейману и вместе с ним поеду в Уфимскую крепость, а оттуда поеду в Оренбург; есть надежда, что таким порядком я доберусь до её величества нашего падишаха. После этого с такой мыслью ночью добрался до аула старшины Сулеймана. Однако я не знал, дома ли Сулейман или нет и кто у него мог находиться; поэтому я не решился пойти прямо в его дом. Направился я к дому некоего Иш-Назара, того же аула, чтобы расспросить о Сулеймане. Не входя в дом, спросил, дома ли Иш-Назар. Мне ответила какая-то женщина, что Иш-Назара дома нет, он — в степи с кочёвкой, сено косит, завтра к вечеру вернётся. "Кто ты такой и что у тебя за дело?" — спросила она. Я не ответил и ушёл. Направился к мечети, вошёл в неё и, открыв доску от чердака, забрался наверх. "День здесь проведу, — подумал я, — а (завтра) вечером выйду и, расспросив у Иш-Назара о делах, пойду к Сулейману". Расположившись на чердаке мечети, я заснул. К вечеру, перед закатом солнца, проснулся. (У мечети) собралось много людей; они громко кричали: "Надо хорошенько поискать в мечети!" Я удивился: ведь никто не видел, как я сюда вошёл, и мне не приходило на ум о недобром отношении к себе (со стороны) здешних мусульман. "Что за чудо?" — подумал я. Я посмотрел сверху, думая: если старшина Сулейман здесь, то поскорее спущусь и поговорю с ним; если же нет, то убегу. Сулеймана не оказалось. В это время они, открыв доску от чердака, увидели меня. "Здесь он!" — зашумели они. Я мигом бросился вниз и через окно мечети убежал. За мной бросилось человек 20, но не могли догнать и намного отстали. Увидел, что (на меня) скачут 5-6 человек вооружённых всадников. Увидев их, я повернулся к ним и направился к дому Сулеймана. Они оказались незнакомыми мне. "Кто ты такой?" Я ответил: "Мусульманин". — "Кто ты?" — "Познакомимся в доме Сулеймана". Собралось много народа, вышел навстречу также и Сулейман. Он ввёл меня в свой дом. Все люди узнали меня. "О наш хазрет, наш велинимет, вождь нашей веры, светоч наших сердец. Мы не узнали тебя". И восклицая: "О предопределение бога! О тягость наших грехов!" — выражали они свою печаль. "Если я пойман, отдавшись на суд и приговор Божий, то я не жалею, — сказал я. — Если вам отпущена награда в 1000 рублей и вы достигли своего желания, то почему же вы печалитесь и печалитесь только на словах?" Сулейман сказал: "О хазрет! Клянусь Аллахом, мы не знали, что это ты, и не хотели делать тебе зла. У одного человека из нашего аула были разбиты ульи и выкраден мёд; поэтому когда весь аул был осмотрен и обыскан, я послал осмотреть в мечети. Видно, предопределение Бога явилось причиной твоего пленения". После этого я сказал: "О старшина! Я тебе сообщаю, что я имею слово и дело, подлежащее непосредственной (передаче) её величеству нашему падишаху. Не найдя никакой возможности довести это моё слово и дело до её величества нашего падишаха, я пришёл сюда к тебе для того, чтобы ты отвёз бы меня в Уфимскую крепость по собственному моему желанию и по моей собственной воле. Однако я не знал, дома ты или нет и что за люди у тебя в доме. Поэтому я не осмелился прямо прийти к тебе в дом. Думая провести день в мечети, а вечером, разведав о тебе у Иш-Назара, пойти к тебе, я забрался на чердак мечети и заснул. Мир нашёл меня на чердаке мечети. Не видя тебя среди них, я убежал, чтобы потом добровольно прийти к тебе и объявиться. Решение Всевышнего, видно, таково, чтобы (я) не мог спастись от них. Теперь наша убедительная просьба к вам довести до сведения Уфимского приказа о том, каким образом я бежал и был пойман (...)
После этого меня повезли в Уфу. Сопровождавшие меня в пути люди говорили, что гайнинцы чуть-чуть не успели, пришли с некоторым опозданием: "Если бы они успели вовремя подняться, то никто бы из нас (тоже) не остался. Мы не знали, что ты находишься здесь". Говорили они далее: "Мы тебя ждали с войсками стран ислама для поддержки наших мусульман"(...)
После этого меня сдали в Уфу. Вышеуказанное своё заявление я объявил начальству. Потом меня отправили в Оренбург, из Оренбурга направили в эти края (...)
В пути я заметил беспечность людей, сопровождающих меня. "Чем являться, — подумал я про себя, — без моего согласия и в подневольном виде, не лучше ли будет, если я, освободившись из рук этих (людей) и явившись по своему желанию и по своей воле, объявлю и изъясню её величеству нашему падишаху о наших желаниях; такая явка будет соответствовать моему (прежнему) намерению и желанию". После чего я раздобыл молоток и нож. Приблизительно через 10 дней я сбил железные оковы с ног, а через 2 дня освободил свои руки от наручников. После этого я спрыгнул с телеги и убежал в лес. Отбежал на расстояние полёта стрелы: передо мной было несколько открытых полян и большая река. Я подумал: "Это та река, которую я видел во сне, убежать невозможно". Я отказался от бегства и стал поджидать идущих за мной людей (Батырша ехал закованный в цепи, в особой крытой телеге, запряжённой двумя лошадьми. Его сопровождали 12 драгун и 6 верховых казаков. В такой обстановке попытка к бегству была невозможна.).
Боже вселенной, царь царей. Внуши свою милость и сострадание её величеству нашему падишаху и её щедрым везирам, такую совершенную милость, чтобы она осуществлялась в сём и будущем мире по мере их желаний, а также вложи в их благословенную душу милосердие и сострадание, — такие совершенные милосердие и сострадание, чтобы воздать всем желающим в просимых ими размерах, и чтобы слава о милосердии распространилась бы на весь мир. Аминь! О, Отвечающий молящимся и Любящий прибегающих (к нему)!

Обсудить статью на форуме

 

наверх почта анонс последнего номера о газете (паспорт)

© 2003 Издательский дом «Шанс» газета «Татарский мир»
дизайн и поддержка группа «Шанс
+»