выходные данные
в последнем номере
Форум
каталог разделов и рубрик
аннотированный каталог публикаций
библиотека номеров
мероприятия редакции
журнал
адреса розничной продажи газеты по городам
татарский мир №13 (2004)

 




По средней Азии

Из записок художника Л.Е. Дмитриева-Кавказского, путешествовавшего в 1887 году по Закаспийской области Средней Азии и побывавшего в Чарджоу, Хиве, Бухаре, Самарканде.

Почти 120 лет назад… Хива, Бухара, Самарканд и их обитатели глазами русского художника
Лев Евграфович Дмитриев, гравёр, присоединивший к своей фамилии приставку "Кавказский" для отличия от художников-однофамильцев, коих среди известных современников было несколько, в 33-летнем возрасте стал академиком Императорской Академии художеств. Он прославился гравированными портретами А.Пушкина, великой княгини Марии Павловны, генерала М.Скобелева, архимандрита И.Брянчанинова и другими, а также воспроизведением в гравюрах полотен, в числе которых "Княжна Тараканова" К.Флавицкого и "Бурлаки" И.Репина. В течение нескольких лет он "заведовал" художественной частью популярного в России журнала "Всемирная иллюстрация".
Кроме прочего, Л.Е.Дмитриев-Кавказский был неутомимым путешественником — неоднократно ездил на Кавказ, а летом 1887 года побывал в Закаспийской области Средней Азии. Любознательность, трудолюбие художника и готовность ради "художественных впечатлений" терпеть любые невзгоды и опасности своих путешествий поразительны. Рисовал пером, работал сухой иглой, делал офорты. Так рождались его альбомы, запечатлевшие сотни и сотни колоритных человеческих типов, полные множества подробностей и психологизма зарисовки быта, памятники архитектуры, фотографически достоверные и при этом насыщенные поэтичностью пейзажи.
В 1894 году в Санкт-Петербурге была роскошно издана книга-альбом "По Средней Азии. Записки художника Л.Е.Дмитриева-Кавказского с 199 рисунками автора", ставшая теперь раритетом. Рисунки художника с натуры — художественно-документальный памятник, увековечивший жизнь тогда ещё неведомого России края, каким он был почти 120 лет назад.


Описывая мои впечатления и наблюдения, я не буду прибегать к каким бы то ни было источникам, не буду приводить выдержки из книг различных путешественников и учёных, бывших раньше меня в этих краях. Я опишу то, что увижу сам, и опишу так, как сам понял и какое впечатление воспринял от увиденного и пережитого на месте…

От Баку до Чарджуя
(…) Железная дорога потянулась вовнутрь песчаной пустыни, прорезая барханы, вышина которых доходит до 4-х — 5-тиэтажных домов. В одном месте, недалеко от начала линии дорога идёт по узкой дамбе из камней и глины, по заливчику; потом её окончательно охватывают песчаные барханы. Духота страшная, и какое-то скверное чувство подвластности этой подвижной песчаной пустыне. Малейший ветерок — и все барханы начинают как бы оживать: вершина каждого из них курит, то есть на вершине каждого бархана подымается струйкой песок кверху, совершенно как дым из трубы; при более же сильном ветре начинается такое движение песков, что пустыня превращается в волнующееся море, бурно засыпающее всё, что попадается навстречу. Барханы, эти горы песку, совершенно переходят с места на место. В тихое время эти барханы имеют правильную форму конусов с подковообразным обрывом в одну сторону (заветренная сторона); иногда эта правильность поразительна. И вот, двигаясь между такими барханами, поражаешься существованием этой дороги и тем дьявольским трудом и энергией, которые нужны были для её проведения. Теперь едешь в вагонах, и ужас охватывает; каково же было созидать этот рельсовый путь? Невольно начинаешь преклоняться перед неутомимостью, с которой генерал Анненков со своими железнодорожными батальонами пересекал эти страшные пустыни, где прежде гибло столько людей и верблюдов. Ведь сколько наши войска страдали в этих песках во время текинских и хивинских походов (Имеются в виду Ахалтекинские экспедиции русских войск 1879 и 1880-1881 годов в период завоевания Средней Азии, когда притеснения и грубое отношение русской администрации вызвало сопротивление наиболее крупного туркменского племени — текинцев, ранее добровольно принявших русское подданство. Хивинские походы 1839-1840 и 1873 годов — военные экспедиции русских войск с целью покорения Хивинского ханства. Вследствие военного превосходства Россия принудила ханство к отказу от части земель и вассальной зависимости от русского царя при сохранении внутренней автономии. Последний хорезмский хан был свергнут при участии частей Красной Армии в 1920 году. — Ред.
), и сколько здесь погибло верблюдов — тяжело вспоминать! А теперь мы с комфортом вагонной езды почти перелетаем эту пустыню (…)
Приехав в Мевр (Мерв (с 1937 года Мары) — военно-административный центр Мервского округа; возник в 1884 году в 30 километрах от развалин древнего города Мерв, возникшего в середине I тысячелетия до н.э., расцвет во II- III и в XI-XII веках; в 1222 году разрушен монголами; с 1987 года — государственный историко-культурный заповедник "Древний Мерв".), я узнал, что здесь генерал Анненков, которого мне нужно было видеть и который остановился у начальника мервского округа Алиханова. Генерал Анненков (Анненков Михаил Николаевич (1835-1899) — генерал, крупный специалист в области "применения железных дорог к военному делу", перед ахалтекинской экспедицией был назначен руководителем строительства железной дороги от Михайловского до Кизил-Арвата, затем — начальником военных сообщений Закаспийского края, впоследствии управляющим Закаспийской железной дороги. В 1891-92 годах возглавлял особое управление общественными работами для помощи населению, пострадавшему от неурожая.) любезно встретил меня и предложил дальше ехать вместе; он же познакомил меня с инженером С., который пригласил остановиться у него в те дни, которые генерал пробудет в Мерве. К вечеру пришёл кавказский джигит с приглашением от Алиханова на обед. Подполковник Алиханов, этот герой закаспийский, средних лет, стройный, бравый мужчина с интеллигентным лицом и с кавказским гостеприимством производит чрезвычайно приятное впечатление. Он здесь построил себе прекрасный дом, развёл садик, который выходит на улицу, и у ворот которого разбита бухарская палатка для нескольких человек текинцев-милиционеров. Алиханов пользуется у текинцев большой популярностью как человек храбрый, одной веры с ними (мусульманин) и знающий их язык. Обстановка у Алиханова полуазиатско-европейская, с прекрасными громадными коврами и азиатским оружием. В кабинете несколько шкафов с книгами.
За обедом были в числе прочих гостей два текинских хана в кавказских черкесках с русскими офицерскими погонами. Между прочим, за обедом кто-то спросил одного из ханов, какого он мнения о Бухаре, и тот с довольно игривым выражением лица ответил: "Бухара — это кокетка в объятиях России". Обед прошёл оживлённо и весело; потом перешли с кофе на террасу и дыша свежим ароматным воздухом сада, освещённого яркой луной, засиделись до поздней ночи, увлекшись рассказами милого хозяина о былом этого края.
При отъезде из Мерва генерала Анненкова провожали несметные толпы текинцев. Это была чрезвычайно живописная картина. Поезд двинулся под звуки оркестра местного стрелкового батальона. Теперь — до бухарского города Чарджуя, стоящего в 10-ти верстах от реки Амударьи, на левом берегу (…)
По пути от Мерва к Чарджую (Основан в 80-е годы XIX века как российское укрепление на территории Бухарского ханства. С 1937 года — Чарджоу.) попадаются местами целые леса саксаула, этого курьёзного растения на границах оазисов и пустыни. Дерево саксаул имеет вид скорее кустарника с изящно висящими веточками, покрытыми мясистыми иглами вместо листьев, капустного цвета. Этот кустарник-дерево вышиною над поверхностью земли в сажень (2,13 метра — Ред.), много полторы, но зато собственно весь штамб дерева в почве, и там он действительно и по виду, и по величине — дерево с чрезвычайно колючей поверхностью и с причудливо изогнутыми отростками, переходящими в коренья. Чтобы срубить дерево, его надо сначала отрыть. Саксаул интересен ещё тем, что может расти в сыпучих песках, питаясь подпочвенной влагой. Для человека в этих пустынях саксаул — драгоценная защита и охрана от поступательного движения песков. К несчастью, это полезное растение сильно уничтожается на топливо, ибо здесь нет другого горючего материала. Есть ещё здесь кустарниковое растение, борющееся с песками, — гребенщик, тоже безлистное, напоминающее своими иглами хвою.
Приближаясь к Чарджую, приходится перерезать ещё одну пустыню песчаных барханов, которые во время ветров не раз заносят полотно железной дороги и делают остановку поездов, требующих расчистки.
Какой резкий переход: кончились пески, и сразу открывается заселённый зелёный оазис с садами и посевами. Потянулись кишлаки (посёлки) бухарцев. Все дома, сараи, стены дворов — глинобитные. Пошли посевы хлопчатника, джугуры (сорго), люцерны. Бросается в глаза отсутствие сенокосных лугов, которые заменяются зелёными четырёхугольниками посевов люцерны. Поезд идёт, прорезая кишлаки. По обе стороны дороги полуразвалившиеся дома, отчуждённые под полотно железной дороги; некоторые из них в разрезе, так что видны дворы, комнаты, печи, амбразуры в стенах.
Приехали в Чарджуй. Самого города от полотна железной дороги не видно за садами кишлаков, его окружающих. Это, так сказать, пригород. Остановились у площади, обнесённой невысокими стенами и засеянной люцерной. У полотна железной дороги в стене пролом, через который и направились все во главе с генералом Анненковым к высоким зубчатым стенам сада. У маленькой калитки взвод бухарских солдат отдал под русскую команду честь генералу. Как отрадно было после такого переезда вступить в большой тенистый сад!.. В этом саду, принадлежащем эмиру, находится полузаброшенный пустой дворец, который и отвели в полное распоряжение генерала Анненкова на время постройки железной дороги самаркандского участка (…)
После дастараха поехали на Амударью. В 1/2 версты от берега — конечная станция железной дороги с кирпичным домом для служащих. Подошёл я к берегу, и охватило меня грустью какой-то. Мутная быстрая Амударья очень широка в этом месте; чуть-чуть виден другой берег; на берегу, совершенно плоском, — пусто: две-три кибитки да какой-то шалаш из различного хлама, около которого навален кучами всякий кочевой переселенческий скарб; какие-то люди в неопределённых костюмах, но в военных потасканных фуражках с красными околышками; бабы, дети, и всё это так бесприютно на открытом воздухе; кругом — ни одного жилья; вдали несколько сакль туземцев. Это первая переселенческая группа русских людей в этом месте — уральцы, пришедшие из бывших хивинских владений, из-под теперешнего русского городка Петроалександровска, куда они были высланы с Урала много лет назад за непослушание местным властям. Теперь все они прекрасно говорят по-хивински и рыбачат по Амударье. Народ бывалый, что называется, прожжённый. Почти все староверы, а потому народ трезвый и относительно не бедствующий. Тут же на берегу лежат верблюды с тюками хлопка. Вода в Амударье почти вровень с берегом, почва которого — лес, легко подмываемый водою.
В Чарджуе я поселюсь на более или менее продолжительное время. Здесь ознакомлюсь с местным народом и его жизнью. Отсюда буду делать дальнейшие путешествия. Поселюсь, по приглашению генерала Анненкова, в эмировском саду, о котором я говорил. Это от города версты две. Сад и дом-дворец довольно типичны (…)
Сад — фруктовый. Главная аллея из тополей, несколько боковых аллей из виноградника, укреплённого на деревянных жердях и образующего тенистые коридоры. Весь сад разбит арычками (оросительные канавки) на четырёхугольники. Тут несколько видов персиков, урюк, инжир (винная ягода), шелковичные деревья или тут, миндаль, розы и посевы хлопка, джугуры, люцерны, дыни. Для орошения этого сада постоянно работают два чигиря. Чигирь — это большое колесо с укреплёнными по ободу глиняными сосудами, служащее для подъёма воды из большого арыка в малый для поливки посевов и сада. Здешний чигирь совершенно одного типа с древнеегипетским водоподъёмным колесом. Колесо приводится в действие лошадью с завязанными глазами; на каждый глаз обыкновенно накладывают старую тюбетейку (мужской головной убор, колпачок) и обвязывают какой-нибудь тряпкой, — и несчастная лошадь в таком виде, припряжённая к оглобле колеса, много часов подряд ходит кругом, зачастую под палящим солнцем; иногда, впрочем, над кругом делают навес. Лошадь до такой степени втягивается в это безотчётное хождение вокруг, что иногда целыми часами движется без понуканий какого-нибудь мальчишки, приставленного к чигирю и большей частью дремлющего с хворостиной в руке; изредка, спросонья он хлестнёт раз-другой эту живую машину и опять погружается в дремоту под плеск воды и однообразный, унылый скрип колеса; а лошадь всё топчется да топчется, воображая, что куда-то далеко-далеко идёт. Грустно смотреть на такое животное, превращённое в машину и работающее, даже не видя ничего, а в награду за всё это — побои и позволение несколько часов в сутки пощипать траву. Обыкновенно эти лошади имеют ужасный вид. Но ещё ужаснее видеть, как приучают лошадь к такой работе: в саду или на задворках где-нибудь привязывают жердь к дереву, так что прикреплённый к дереву конец может свободно вращаться вокруг или с помощью верёвки, или с помощью кольца, сделанного из самой жерди; к другому концу её вплотную привязывают голову лошади с завязанными глазами; конечно, при таких условиях лошадь не может ни увеличить, ни сократить своего расстояния от дерева и, двигаясь, обязательно делает круги, радиусом которых и служит жердь, удерживающая животное; привязав таким образом лошадь, несколько человек бухарцев, запасшись длинными и довольно толстыми хворостинами, начинают неистово колотить несчастную тварь; лошадь начинает метаться, делает порывистые прыжки, скачет, трясётся, постоянно спотыкаясь, ибо ничего не видит, наконец падает; тут начинаются усиленные побои, заставляющие несчастную жертву вскакивать и метаться по-прежнему; но в силу привязи лошадь непременно бегает вокруг дерева с правильностью циркуля. Я видел лошадей после таких операций, совершенно избитых и чуть не с переломленными ногами. И вот, когда окончательно убьют в животном всю волю, — оно прекрасно служит человеку машиной для орошения полей и садов. Поражает всегда это весёлое, ликующее настроение у бухарцев, истязающих таким образом животное, а между тем, в общем, этот народ любит животных и постоянно возится с ними. У бухарца зачастую встретите ручного джейрана (дикая коза), оленя, перепёлку, которая у нас не выносит даже деревянной клетки, а он её таскает за пазухой, но опять-таки устраивает бои вроде наших петушиных. Многие русские, видя такое истязание лошадей, говорят, что в этом сказывается вся дикость и неразвитость этого народа. Ах, как бы хорошо было на свете, если бы подобные истязания прекращались за чертою диких людей; но когда вспомнишь наших живодёров, сдирающих кожу с живых лошадей, вспомнишь испанцев с их публичными боями быков, где на арене перед тысячной массой цивилизованных людей разъярённые истязаниями быки выпускают рогами кишки лошадей, — то невольно думаешь, что не прекращается зверское обращение с животными и у людей цивилизованных, что в этом отношении они не отличаются от дикарей.
Отправляюсь в город. Как я уже сказал, наш сад отстоит от него верстах в двух; почти весь этот путь идёт между садами, огородами и посевами кишлаков, обнесёнными невысокими глиняными стенами. Прежде чем вступить в город, я опишу кишлачный дом. Всё, начиная с забора и кончая крышей дома, — глиняное. Каждый дом, а тем более зажиточный, это маленькая крепостца (кала) . По большей части квадратное пространство, занимаемое двором бухарца, обнесено высокими, сажени в 3-4, зубчатыми стенами, суживающимися кверху; по углам и на расстоянии саженей 6-8 одна от другой у стены — толстые полуколонны, тоже суживающиеся кверху и совершенно слитые со стенами; полуколонны заканчиваются в большинстве полушарием с маленьким украшением наверху, иногда в виде копья. Для более удобного стока воды и в виде украшения все стены внизу доверху имеют желобообразные узкие полосы. В одной из стен — ворота, часто с лёгким намёком на портал, украшенный плоской резьбой в глине. Вот что главным образом вы видите снаружи.
Посторонний посетитель, побывав в доме бухарца, зачастую и не заметить существования женщин. Человека, не знакомого с жизнью сартов и видящего эти дома-крепостцы, чрезвычайно интригует происходящее внутри. Эти громадные стены, закрытые ворота и ни единого оконца на улицу придают какую-то таинственность. Здесь и собаки какие-то странные: громадные, страшные, но не трогающие прохожего и не лающие без толку. Встретится такой пёс, покосится, прорычит и тихо скользнёт куда-нибудь в тень. Пробираясь к городу со стороны эмировского сада по очень толстому слою пыли, которая брызжет при каждом шаге, мало видишь движения, встреч почти никаких. Всё однообразные стены с садами, посыпанными пылью (...) Искусственная гора, о которой я упомянул, — это крепость, в которой живёт бек (губернатор) чарджуйский.
С первой же улицы города входящего охватывает торговое оживление. Все главные улицы заняты сплошными рядами всевозможных лавок. Эти улицы узки и покрыты дырявыми, из различного хлама крышами, под которыми довольно прохладно, а в некоторых местах почти полумрак с бьющим эффектом прорвавшегося в какую-нибудь щель золотого луча солнца. Земля часто поливается из кожаных мехов. Благодаря крышам и поливке здесь и в разгар знойного дня приятно гулять, рассматривая выставленные в лавках товары с дремлющими или пьющими зелёный чай купцами. В конце главной улицы — ворота цитадели, в которой живёт бек. У этих ворот караул их бухарских солдат, которые держатся совсем не по-военному. В стенах этих ворот вровень с землёй несколько дверок — дыр, из которых высовываются иногда руки просящих арестантов, что сидят в тёмных ямах тюрьмы, в цепях, полуголые. Эта тюрьма — настоящая яма, вроде погреба; свет туда проникает только из входных маленьких дверей, ничем не закрытых. В этой тёмной сырой яме, без всяких признаков какой бы то ни было утвари, валяются на полу скованные, крайне изнурённого вида преступники, просящие у прохожих милостыню. Вид этой тюрьмы и этих несчастных обитателей её производит крайне угнетающее впечатление. Каждый проходящий почти обязательно должен их видеть. Многие из них уже приговорены к смертной казни. Страшно тяжёлое впечатление произвёл на меня один мальчуган лет пятнадцати, скованный по рукам и ногам и приговорённый к снятию с него молодой буйной головушки. Больно было смотреть на это юное лицо с большими ласковыми глазами, озарённое бесконечно грустной улыбкой. Эта предсмертная улыбка полного жизни молодого симпатичного существа просто душу раздирает. Вся знать города во главе с беком привыкла совершенно хладнокровно смотреть на подобные лица, да ещё смотреть с величественным презрением людей высоко стоящих. Смотрят и знают, что завтра этот юноша закроет свои лучистые добрые глаза и будет болтаться с перерезанным горлом на виселице базарной площади перед тысячной толпой (…)
Как я уже говорил, расположились мы в эмировском доме. Я занял одну из проходных комнат второго этажа. Мебели — никакой, и первое время пришлось спать на полу. Дни горячие, ночи душные. В глиняных стенах масса мелких муравьёв, а в открытые ночью окна летят москиты, которые незаметно искусывают всё тело, покрывающееся язвами от невольного расчёсывания. Через несколько дней я весь горел от невыносимого зуда. Выписываю из Бухары палатку, чтобы жить в саду. Эти душные ночи с москитами совершенно обессиливают человека. В саду мы устроили на небольшом пруде крытую из тростниковых циновок купальню и несколько раз в сутки купаемся, чем и освежаем себя на некоторое время. Иногда ночью мучаемся от духоты и москитов, вскочим все как Бог создал и шествуем из нашего дворца в сад по густой аллее старых развесистых шелковичных деревьев, ярко освещённых луной. Шествие наше всегда имеет целью купальню, откуда, освежённые, двигаемся опять на съедение москитов и муравьёв.
Завтраки и обеды — всегда общие, за столом генерала. Стол накрывается в саду, под шелковицами. До завтрака обыкновенно рисую или пишу этюды. После 12 часов наступает палящая жара и клонит всех ко сну. Чтобы не спать, я с одним моим знакомым отправляюсь в Чарджуй бродить по базарам. В эти жаркие прогулки я подробно осматриваю вещи в лавках, покупаю что характерно, наблюдаю уличную жизнь и, возвратившись в себе в сад совсем в изнеможении от жары, пью чай. Потом, когда жара немного спадёт, иду писать этюды или брожу по соседним аулам и полям, где приходится наблюдать совсем другую жизнь, чем в Чарджуе. Здесь приходится видеть сарта, занятого исключительно землёй с её тяжёлой обработкой (…)
Самое важное значение в стране имеет верблюд как перевозочный двигатель, как "корабль пустынь", через которые на большие пространства приходится перевозить тяжести; только это животное и может находиться здесь более или менее в нормальном состоянии — животное, питающееся тем, чем не может питаться никакое другое; верблюд легко переносит жару и песчаные бури и делает громадные переходы с очень солидными вьюками по песчаному морю; здешние пустыни во время бури действительно очень напоминают волнующееся море — разница только та, что море прохладно, песок же горяч; в море воздух чистый, в пустыне наполнен раскалённым песком; там можно утонуть, здесь можно быть засыпанным; там погибшего съедят акулы, здесь шакалы… В море укачивает непривычных людей только во время ветра; здесь же на "корабле пустыни" укачивает и в тихую погоду, и слабые, непривычные люди и здесь испытывают морскую болезнь. Верблюд во время хода очень сильно качает, и нужно быть крепким и привычным, чтобы не испытывать морских ощущений и страшной усталости от этого размашистого хода "корабля". Здесь, в бухарских владениях у верблюдов уздечки из шерстяных цветных тесёмок, со стоящей кистью между ушами и с грубыми железными кольцами по бокам головы, так плотно прилегающими к ней, что часто на этих местах бывают язвы. Вьючные сёдла плохие и кладутся на одногорбую спину верблюда весьма небрежно, так что после большого перехода спина животного бывает зачастую с обнажённым мясом. С рабочего верблюда седло почти никогда не сходит; во время пастбища, ночью во время сна седло остаётся на горбе. Верблюды в пути обыкновенно идут гуськом, привязанные волосяными верёвками аршин на пять к задней части седла своего переднего соседа; таким образом караван растягивается на большое расстояние. Очень часто вожак каравана, находящийся впереди, едет на ослике, семенящем своими тонкими ножонками и как бы тянущем за собой всю эту вереницу громадных животных с горами-вьюками на спинах (…)
Время близится к 12 часам, базар начался. Теперь по улицам города уже трудно ходить: всё запружено людьми, верблюдами, лошадьми, арбами и ослами; всё движется, горланит, постоянно слышатся крики "пошт" (берегись). Вдруг весь этот общий гам заглушается одним неистовым завыванием с словами дерзко выразительного тона — это приблизился бродячий дервиш, просящий у правоверных подаяния во имя Магомета. Здесь не особенно щедро подают им, несмотря на то, что просьба выражается так сильно и дерзко, что кажется, отказавшему грозят побои от этого бродяги во имя Пророка. Чего-чего нет на этом базаре для сарта: и лавки с красным товаром, где много ярких русских подгнивших ситцев, и чайханэ (чайные) с громадными русскими самоварами и чайниками с зелёным чаем, и ряд лавок-мастерских с медной посудою, и горы глиняных "бардаков" (кувшины) библейских форм и колоссальных размеров, и целая площадка, засыпанная обувью всех фасонов; и обжорные лавки с пельменями, похлёбками и жареной рыбой и мясом, разливающими запах кунжутного масла на несколько вёрст, и лавчонки с мороженым, приготовляемым из мелко изрубленного льда, облитого мёдом, на тарелочке из жёлтой меди, и сахарные крендельки, и прянички, разносимые на громадном медном блюде, и целые груды светлого крупно излюбленного персидского табаку для "чилима" (род кальяна), и горки красивого тёмно-зелёного цвета табаку в порошке для рта, и целый ряд лавок с ножами всех величин, и лавки с поясами, чалмами, платками, серёжками, кисетами, бусами, амулетами, тюбетейками, шапками, ичигами, веерами и т.п. мелочью. А вот неприятно поражает вас оборванный субъект, держащий перед своим лицом ладони рук своих и что-то мычащий — это прокажённый нищий, лицо которого — остатки подобия образа человеческого. Заметно какое-то усиленное движение в толпе, и все направляются спеша в одну сторону. Все стремятся к окраине базара, к площадке, где стоят столбы с перекладиной. Казнить будут кого-то (…)
Возвратившись с базара, я у палатки своей встретил бековского чиновника, которого мы прозвали "джейраном" (быстрый, так называется здешняя дикая коза) за его быстроту и вездесущие. Этот ласковый узбек, немного говорящий по-русски, передал мне приглашение от бека на парадную лихую забаву "байгу". На другой день утром во главе с генералом мы двинулись верхом к беку, а оттуда с беком и многочисленной его свитой в блестящих костюмах — за город. Когда мы выехали на главную улицу и я оглянулся назад, то увидел дивную сказочную картину: насколько хватал глаз, улица была переполнена всадниками в блестящих халатах из парчи, бархата и шёлка самых ярких цветов, лошади тоже в бархате и золоте, всё это блещет, освещённое ярким жгучим солнцем. Не верится как-то, что всё это видишь в современной жизни, а не на сцене… Выехали за город на большое ровное поле с разбитой нарядной палаткой на возвышении. Эта открытая, с намётами палатка приютила нас в своей тени от горячего солнца. Всё поле покрыто тысячами съехавшихся бухарцев. По знаку бека громадная толпа конников быстро, как-то нервно подлетела к палатке. В это время был брошен чёрный зарезанный козёл. В один миг все бросились как бешеные на этого козла; руки людей смешались с ногами лошадей; потом быстро все вскинулись кверху; из массы вылетел один, держа козла в высоко поднятой руке, и все ринулись вихрем за быстро лавирующим всадником с козлом, как борзые за лисицей. Тучей какой-то мчалась вся эта масса, не давая обладателю козла приблизиться к палатке и стараясь отнять у него добычу; стегая лошадей и друг друга, все мчатся то в одну, то в другую сторону. Кто-то вырвал козла и уронил его; все опять бросаются вниз головой, опять козёл наверху, и все летят за ним, держа нагайки в зубах, чтобы удобнее было схватить козла руками. Вот один удалец ловким и быстрым поворотом сбил толпу и, вылетев вперёд, мчится прямо к палатке; защёлкали плети и все густой массой бросились за ним; но удалец успел доскакать первым и бросил к ногам бека истрёпанного козла. В этот момент вся туча всадников так налетела на палатку, что охранители порядка, вооружённые палками, еле смогли остановить разгорячённых, беспощадно лупя палками по лошадям и людям. Отличившийся получил из рук бека халат (ценностью в 7-10 рублей) в награду и, прижав руки к животу, отступал задом, весь сияя счастьем. Удивляешься потом, как у всех остались головы целы и как ни один из всадников не упал с лошади. Вот здесь, на байге видишь, какие хорошие наездники бухарцы и как они вместе с тем хорошо переносят нагайку и палку. У всех живые весёлые лица, глаза горят, как будто никто и не был побитым; только кое-где по полю валяются чалмы.
Бродя по улицам и видя обработку земли, невольно проникаешься уважением к трудолюбию сарта. Здешняя поражающая всех плодородием почва требует много упорного труда и много умения и хлопот для орошения полей: ведь дождей здесь летом совсем не бывает, и всю растительность нужно искусственно оросить, иначе она будет выжжена солнцем как пожаром. Земля вспахивается плугом, запряжённым парою здешних, с горбами быков. После вспашки засевают зерно, боронят поле доскою с большими гвоздями, потом борону поворачивают вверх гвоздями, рабочий становится на доску и поле сглаживают, стараясь всю площадь сделать совершенно горизонтальной. Каждый четырёхугольник посева окапывают канавой и делают земляной бордюр-валик. Чтобы оросить поле, пускают в канаву из большого арыка воду, поднятую чигирём; делают пробоину в валике — и вода заливает весь четырёхугольник на четверть аршина глубины, тогда пробоину закладывают и вода несколько дней всасывается в почву. В это время часто налетают целыми стаями кулички и бродят по полям, охотясь на червей. Такие заливания полей делаются несколько раз в лето по очереди. В некоторых местах для орошения полей есть особенные выборные наблюдатели, следящие за правильным распределением воды; эта обязанность требует большой сообразительности и внимания, тем более что к концу лета в некоторых арыках остаётся очень мало воды вследствие убыли в Амударье — сердце арыков; пользоваться водою приходится тогда с большой расчётливостью. Удобряют поля наносным илом арыков. Видя здешнюю обработку земли, вспоминал я наши земли южной России и Северного Кавказа, эти чернозёмы, орошаемые несколько раз в лето благодатными дождями-ливнями, — и такие земли часто бросаются переселёнными, идущими в далёкие неведомые края, на неведомые земли и нередко потом поворачивающими назад после неудачи на новых местах… Здесь ни одно дерево, ни один кустик не может расти без искусственного орошения: проведена вода — пышная растительность; нет — пустыня. Смотришь на эти чудные сады, на эти сочные поля и плантации, и берёт грустное раздумье, когда представишь себе, что стоит где-нибудь далеко-далеко забить питающий арык или отвести какую-нибудь речку — и всё погибло: всё выгорит и превратится в пустыню (...)
Тёмная звёздная ночь. В саду в богатой живописной палатке, разбитой на большом "суна" (глинобитное или кирпичное возвышение) и застланном коврами, поместились гости — зрители, а внизу — большой длинный палас, в конце которого — мангал (жаровня для горячих углей) перед сидящими музыкантами с бубнами и дудками. На паласе бачи. Освещается всё фонарями. Несколько ударов в бубен, подогретый на мангале, заставляет встать бачей и кокетливо, совсем по-женски оправиться. Бачи выстроились в ряд. Бубны, дудки и голоса бубенщиков затянули, заныли что-то протяжное, и бачи тихо, плавно пошли, разводя руками и покачивая головами; впереди, изгибаясь, вертится халатник с пуком восковых свечей, стараясь как можно эффектнее осветить пляшущих. Постепенно, согласуясь с оркестром, движения бачей всё ускоряются, головы вертятся сильнее, переходят в пляску-бег с небольшими порывистыми прыжками. Моментально все приседают и крутятся, делая большие круги, крутятся долго, неистово, потом так же сразу все останавливаются. Бубны в это время страшно колотятся и музыканты орут с таким азартом, как будто случилась величайшая беда. Немного отдохнув, бачи начинают кривляться, прищёлкивая поднятыми кверху руками и делая какие-то невероятные вывихи шеей и сально-кокетливые движения глазами. Пляшут они так долго и неутомимо, что даже надоедает смотреть. Красивых движений нет; босые ноги некрасивы и грязны.
Слово "бача" значит мальчик; но здесь этим словом называются мальчики плясуны-потешники и удовлетворители мерзких страстей признанного общественного разврата здесь и скрытого и не признанного в Европе. Вообще здесь бачи как бы заменяют наших продажных девиц и наших пляшуще-поющих цыганок.
Как только где праздник-пирушка — "тамаша", там непременно кривляются бачи и далеко раздаётся гул бубна. На базаре, в чайханэ )чайная) — бачи, за которыми посетители-гости ухаживают, угощают их чаем. Проходя мимо чайханэ, мне несколько раз приходилось видеть противные сцены кокетничающих бачей в объятиях селадонов-сартов или тупострастных персов, и это на воздухе перед чайханэ, где снуёт масса народа. Это — публичные общественные бачи. А у каждого порядочного барина есть свой домашний бача, а то и несколько. А прежде, в старину такие домашние бачи высокопоставленных лиц были в большом почёте и выходили в большие люди. Конечно, в бачи попадают красивые мальчики; но чарджуйские общественные бачи и этого не имеют за собою, а один из них уже настолько не мальчик, что бреется. У всех у них длинные распущенные волосы, женские манеры и движения и довольно бедный грязноватый костюм. Так что судя по наружному — труд их оплачивается не бог весть как (...)
В первых числах октября мы покинули Чарджуй и переселились на Амударью. В первый раз я был на Амударье в июле месяце и здесь было совсем пусто, а теперь посёлок русский. Повыстроили дома из сырого кирпича: управление железной дороги с комнатами для служащих, казармы железнодорожного батальона, военное собрание, несколько частных домиков. Смесь страшная: тут и чистенькие беленькие домики, и кибитки, и палатки, и шалаши. Есть и церковь полупоходная. Жизнь ключом бьёт, и откуда люда православного набралось столько! Тут и мужички, и купцы, и чиновники, и даже дамы. Совсем российский городок по обществу; но только уж очень жизнь кипучая, не российская. И на Дарье (река) как оживилось: снуют два маленьких паровых катера, лодки, каюки, стоят копры, и ухают сваи. На берегу навалены горы тюков с хлопком, шалаши с дынями, которые здесь поразительной сладости и вкуса. Недалеко от берега ресторанчик-шалаш, несколько лавок русских, армян и туземцев. По другую сторону полотна железной дороги — звонкие стуки молотков по железной броне: это строят пароходы. Сказочно быстро вырос отпрыск России на бухарской земле. Здесь уже жизнь русская, хотя и полупоходная.
Буквально каждый день вырастает что-нибудь — то домик, то лавка, то базарчик. Туземцы кучками ходят и, поражённые могучим ростом расширяющегося с невероятной быстротой русского городка, покачивают головами, призывая Аллаха и всё больше и больше убеждаясь, что русские действительно всё могут, что захотят, и что денег у русских — счёта нет. И поэтому для русских всё туземное становится дороже и дороже. Бывают часто такие курьёзы: узнав цену продающейся вещи, хочешь купить, но торговец раздумал, спохватился и уже назначает чуть ли не вдвое дороже цену и упрямо стоит на своём; уходишь — а он всё так же таки не отдаёт по первой цене.
Бек построил большой гостиный двор с массой лавок и жилья для торговцев. Частные лица понастроили тоже много лавок, и всё это занято, всё торгует. Здесь много торговцев, приехавших с Кавказа: персов и армян. Теперь уже всё необходимое русское можно здесь купить. Устроились базарные дни. Явились свиньи, и пасёт их сарт-мусульманин. Открылась колбасная и булочная-кондитерская с питьём кофе. Жизнь лихорадочно деятельная, постепенно входит в нормальную колею. Люди всё более и более устраиваются, насколько возможно, с комфортом, начинаются признаки общественной жизни во главе с военным клубом, в котором уже устраиваются вечера с танцами. Гремит военный оркестр, парады, учения, визиты, ужины, карты. Появляются извозчики с колясками и дышловой упряжкой, кавалькады с амазонками, романы… И всё же всё это стушёвывается перед главной целью здешней жизни перекинуться мостом на ту сторону Амударьи и потянуть рельсовый путь дальше на Бухару и Самарканд; построить поскорее пароходы и поплыть вниз по Дарье к Хиве, где наш русский Петроалександровск, и вверх к границе Афгана, где в бухарском Карки наши русские войска (…)

В Хиву
Нет, не дождаться нам, видно, парохода. Думаю перед отъездом отсюда съездить в Хиву, которая от моей стоянки в 70-80 верстах. Г.Мирбадалев предлагает свою верховую лошадь, у которой очень быстрый ход; значит, можно и скоро, и покойно съездить. Г.Разгонов даёт письмо к хану хивинскому и другое письмо к диван-беги, то есть главному министру, у которого я и остановлюсь на несколько дней моего пребывания в Хиве.
4 декабря, в первом часу дня выехал я в Хиву с проводником-киргизом. Лошадь моя страшно горячилась, и мы быстро неслись два часа до переправы через Амударью. На другом берегу лошадь пошла уже совсем покойно — шагом и довольно мелким в сравнении с шагом лошади киргиза — и понемногу начала отставать, словом, быстро устала. Плоха для похода. В 4 часа приехали в город Ханки, ничего особенного не представляющий. Остановился у бека, который принял меня чрезвычайно любезно. Сейчас же поместили меня в кибитку, разложили огонь, подали чай. Через некоторое время пришёл бек — довольно красивый и типичный хивинец лет 45; уселись на коврах около костра и начали беседовать. При этом подали очень вкусную лапшу, варёную конину и суп. Мой джигит-киргиз служил мне переводчиком. Бек довольно наивно рассматривал мой костюм и вещи. В 7-м часу мой милый хозяин пошёл спать, пожелав мне покоя. Мы с киргизом попили ещё чайку и улеглись спать на полу, покрытом коврами. Ночью было очень холодно в кибитке, так что легли спать совсем не раздеваясь и в шубе, но всё-таки я сильно озяб. Проснувшись утром, первое, что услышали, — это завывание ветра. Сильный мороз. Разложили костёр, обогрелись. Подали чай. Пришёл бек со своим маленьким сыном, очень хорошеньким мальчиком, которого я несказанно обрадовал, подарив ему большую серебряную персидскую монету; отец решил укрепить её на тюбетейке сынишки. Подали мясо и каимак (очень густые кипячёные сливки с пенками), который я очень люблю и к которому отнёсся чрезвычайно добросовестно, совершенно насытившись; но бек всё ещё уговаривал продолжать кушать. Я не мог и с благодарностью отказывался. Вдруг он, быстро захватив из чашки пальцем самую лучшую пенку и не дав мне опомниться, всунул мне в рот свой палец с пенкой, говоря, что это лучший кусочек, и я, не желая оскорбить такого радушного хозяина, должен был съесть этот лучший кусочек и ещё вдобавок поблагодарить за то, что грязный палец, смазанный пенкой, побывал у меня во рту.
Мысленно негодуя на чересчур уж хлебосольного бека, в 9-м часу отправились мы дальше в путь. Поближе к Хиве нам чаще и чаще попадались сады с огромными деревьями, а подъезжая к городу, мы увидали направо от дороги очень живописный дом-дворец с громадным садом — брата хана. Было около 2-х часов, когда мы подъехали к воротам Хивы. Город чрезвычайно живописен, но страшно запущен и грязен. Между жалкими постройками, этим невероятным жилым хламом, встречаются самой изящной формы башни и колонны из очень оригинальных красивых изразцов, большинство которых, однако, тоже сильно пострадало от всеразрушающего времени и совсем не ремонтируется, так что эти красивые здания производят довольно грустное впечатление. Наконец мы дотащились до дома Диван-Беги. Когда я слез с лошади, то почувствовал себя совершенно окоченелым и, введённый в комнату, устланную коврами и подушками, с наслаждением растянулся на одном из ковров. Самого Диван-Беги не было дома, и он пришёл от хана только в 9-м часу вечера. Мне отвели две комнаты, тоже, конечно, без всякой мебели и только с коврами и очагом для горячих углей. Мат-Мурат Диван-Беги, пожилой красивый мужчина, немного говорящий по-русски, призвал одного из своих поваров и предложил мне его в полное распоряжение на всё время моего пребывания в Хиве. Дав мне немного отдохнуть, хозяин пригласил к себе на чай. Он провёл меня в свои комнаты, устроенные, по его словам, на "совершенно русский лад". Но этот русский лад вышел у него довольно курьёзен: большая комната, устланная коврами, без стульев; но в ней есть столик, уставленный различными дешёвыми русскими безделушками, между которыми маленькие столовые часы, бинокль, перочинный нож и т.п.; на одной стене укреплена лампа, на другой зеркало — вот и всё. Рядом с ней не то ниша, не то комната, где устроен большой, во всю стену, помост-диван, покрытый коврами, по которым разбросаны туземные бархатные и шёлковые подушки, и опять-таки стол с несколькими русскими ещами. При этом обе комнаты оклеены русскими грошёвыми обоями, что и составляет их главное украшение. Освещаются они лампами и свечами. Хозяин пригласил ещё одного гостя, местного богача-купца — толстое, но чрезвычайно симпатичное существо, и вместо чая устроил нам целый вокально-музыкальный вечер с различными комичными представлениями и плясками. Словом, он в первый же вечер поразил меня своей обстановкой и своею богатой аристократической жизнью. Все мы втроём уселись в маленькой комнатке-нише на диване, конечно, с ногами; против нас — стол с яствами и чаем, сбоку человек с раскуренным чилимом, который подносился каждые 5-10 минут нам всем для двух-трёх затяжек. Мундштук чилима один для всех ртов, начиная от рта слуги-раскуривателя. В другой комнате на коврах, на полу уселись трое молодых людей с музыкальными струнными инструментами. Каждый из этих инструментов с круглым кузовом и с очень длинным грифом изящной формы. Началось пение со струнным аккомпанементом. Певец, обладавший очень приятным, чрезвычайно сильным и высоким тенором, пел что-то грустное с поразительным чувством и всё время с закрытыми глазами. Когда певец замолк, и я начал хвалить голос, и в особенности исполнение, полное чувства, Диван-Беги очень обрадовался, что я "понял его певца". Он, по словам его, "действительно славится в Хиве как человек, поющий с замечательным выражением". "Рекомендую вам — это мой секретарь", представил мне хозяин. Потом играли на струнных инструментах трио. После музыки выступили три хорошеньких мальчика, лет по 14, и плясали. Пляска начинается очень плавными движениями рук и торса и медленной походкой с лёгкими припрыжками, потом переходят в более быстрые движения, в бег и, наконец, в бешеное верчение. Плясали свои домашние бачи, очень чисто и просто одетые. Наконец явился шут — уже пожилой мужчина высокого роста и страшной толщины. Проделывал он всевозможные кривляния и, должно быть, говорил массу острот, судя по неудержимому хохоту всех хивинцев. Затем он очень удачно передавал пение и пляски разных народов. Чтобы окончательно ознакомиться с его способностями в передаче характерностей различных народов, я попросил: не может ли он показать, как поют русские солдаты. И я был поражён верностью передачи. Употребляя два-три русских слова, он пел, как бы говоря все слова песни, и чрезвычайно хорошо передавал характер солдатского пения и мотив песни. Это удивительно талантливый актёр.
Вечер вышел чрезвычайно интересен и затянулся до поздней ночи. Спать было очень холодно. Получив обещание от Диван-Беги, что завтра он доложит хану о моём приезде и сообщит мне о времени аудиенции, я должен был сидеть дома и ждать. Около 2-х часов Диван-Беги зашёл ко мне и сообщил, что надо ехать сейчас. Сели на лошадей и с маленькой свитой двинулись в путь.
На улицах все встречные с большим почтением отдавали поклоны Мат-Мурату Диван-Беги. Довольно долго пробираясь по узким улицам, мы наконец достигли дворца. Снаружи он совсем не заметен и ничем не отличается от обыкновенных построек Хивы, находясь за высокими глухими глинобитными стенами. Проехав первый двор, сошли с лошадей и сейчас же очутились в каком-то — ну просто хлевушке, полы которого были устланы простыми кошмами, то есть войлоком. В этом низеньком глиняном помещении, на этих простеньких старых кошмах сидело несколько почтенных фигур в дорогих шёлковых, большей частью одноцветных халатах и высоких, из мелкого чёрного барашка папахах с белыми суконными верхами. Это всё придворные. Нехорошо я почувствовал себя между этими важными сановниками в шелках, будучи сам одет в сильно поношенную, протёртую и грязную черкеску из верблюжьего сукна с простыми роговыми газырями и чёрным простым кинжалом. Не думая попасть в Хиву при таких условиях, я не имел переменного костюма — и вот пришлось явиться в том, в чём приехал. Но все они встретили меня с большим интересом и любезностью. Сейчас же пошёл в ход чилим, и вот тут-то мне пришлось увидеть замечательные привычки высокого аристократизма некоторых сановников. Один такой большой сановник, когда подносили ему чилим, не брал его, а только открывал свой благородный рот, и слуга, потянув побольше дыма, пускал его в рот аристократа, и тот, затянувшись, опять открывал свой рот для повторения той же операции, и так до 3-4 раз через каждые 10 минут. Вот это так барин! А сколько важности в его лице и фигуре — и рассказать нельзя. Ждал я в этой приёмной полчаса. Наконец пришёл какой-то чин, что-то сообщил Дивану-Беги и мы, пройдя несколько двориков, вошли в залу, где восседал на коврике, разостланном на полу у очага, его высокостепенство Сеид-Мохамед-Рахим хан. Эта зала довольно больших размеров — длинная со сводчатым потолком; в конце залы большая полутёмная ниша, почти вся завалена свитками бумаг. Стены и потолок были когда-то хорошо расписаны, с преобладающим синим цветом; но теперь вся эта живопись в очень печальном виде: во многих местах облупилась и заштукатурена, и эта штукатурка так и остаётся режущими глаз белыми пятнами. Обстановки никакой — совершенная пустота. Вошёл я в залу с Диван-Беги и с переводчиком, русско-хивинским учителем, о котором скажу потом. Как только мы вошли, Диван-Беги и переводчик, низко поклонившись, сейчас же направились в конец залы — против хана. Я же по пригласительному движению руки хана подошёл к нему. Он подал руку, приветливо улыбнулся и пригласил сесть на ковёр около него. Я подал ему письмо, по прочтении которого хан начал расспрашивать меня, каким путём я приехал из Петербурга; очень интересовался закаспийской железной дорогой и очень подробно расспрашивал о проезде из Хивы до Петербурга через Закаспийскую область, Кавказ и сухим путём до Петербурга. Потом высказал желание проехать этим путём. Он любезно разрешил мне всё осмотреть в городе и пригласил ещё раз побывать у него до моего отъезда; подал руку и с улыбкой попрощался. Лицо хана не типично и не красиво, но с умным и грустно-серьёзным выражением, обрамлённое редкой небольшой чёрной бородой. При разговоре лицо немного оживляется и становится даже симпатичным. Около хана, тут же на полу, с одной стороны лежали какие-то свитки бумаги и чернильница, а с другой — кавказский кинжал в ножнах, отделанных серебром с чернью и золотом, кажется, подаренный ему генералом Кауфманом*. С этим кинжалом хан никогда не расстаётся, имея, однако, его при себе, но не на себе. Перед ним квадратное углубление в полу, отделанное белым камнем и наполненное горячими угольями. Выходя от хана и проходя через большой двор, я увидел у одной из стен дворца большую невысокую террасу, сложенную из кирпича и отштукатуренную. На ней обыкновенно усаживается хан в известный день каждую неделю и принимает всех просителей и жалобщиков, даже из простого народа. В этот день он доступен и последнему пастуху. У ворот же двора мне встретились несколько простых хивинцев с большими медными блюдами, наполненными различными гостинцами. Это, по словам Диван-Беги, подарки и приношения хану — кто чем богат. Совсем крестьяне и помещики, подумал я.
Известный в Хиве, в особенности между местной знатью, учитель русско-хивинской школы г.Барановский, юркий старичок лет 55-ти, одетый по-хивински, на другой день после посещения мною хана рано утром зашёл ко мне. Он очень давно живёт между хивинцами и теперь также хорошо говорит по-хивински, как по-русски. Это, кажется, бывший военный писарь, выкрест из евреев. Он — единственный русский, живущий в Хиве. Г.Барановский пригласил меня осмотреть школу. Пройдя с ним несколько улиц, я слушал его объяснения и указания относительно Хивы и затем мы вошли в довольно бедный и как бы нежилой двор, окружённый глиняными постройками. Отворив одну из дверей, мы прямо попали в классную комнату, почти пустую, с большой географической картой на стене и несколькими книжками на полке. Дешёвенький самодельный стол с чернильницей да пара скамеек дополняли всю обстановку класса. В другой комнате помещаются ученики с учителем вместе. Тут уж буквально никакой обстановки, кроме сваленных на полу постелей. На дворе я увидел одиннадцать мальчиков (от 11 до 15 лет) и с ними другого учителя-мусульманина, сидящих рядышком на глинобитном возвышении около стены дома. Когда я подошёл к ним, они сразу, как по команде, встали, поклонились и хором сказали приветствие. Я начал разговаривать с муллой, учителем-мусульманином и потом с детьми, которые все стояли в ряд. Я попросил его передать детям, чтобы они держали себя свободнее. Тут сразу всё изменилось: дети окружили меня, личики их повеселели, глазёнки с любопытством смотрели на меня. Окружённый детьми, пошёл опять я в класс и стал знакомиться с их познаниями. Все они замечательно бойко и сообразительно отвечали на мои вопросы. По-русски из них ещё никто не говорит, но все они хорошо читают, а некоторые и пишут по-русски и большинство быстро решает арифметические задачи на четыре правила. Вообще ученики произвели на меня весьма отрадное впечатление. Школа существует только первый год, за который получились поразительные успехи. Пока это все дети — бывшие бачи, вступившие в школы по приказанию хана. Выходя из класса, я уже был окружён вполне весёлой, игривой детской группой, из которой каждый старался быть ближе ко мне и хоть пальцем прикоснуться к моему платью. Дал я учителю денег на лакомства детворе, чем привёл их в неописуемый восторг.
Прямо из школы отправился к хану. Его очень интересовало моё мнение о школе, и когда я высказал мои лучшие впечатления и мечты о будущем школы, хан просиял и очень благодарил меня. Между прочим я также высказал желание, чтобы хан заставил нескольких своих сановников отдать сыновей в эту школу, чем, конечно, сильно поднял бы престиж школы и укрепил веру в это благое учреждение всех хивинцев. Хан сказал, что мысли наши совершенно сходятся и что в скором времени он прикажет всем чинам отдавать своих детей в эту школу, которая со временем получит более широкое развитие. Благое начало сделано.
Моё посещение хана дало большой и радостный праздник школе. На другой день дети были освобождены от занятий, кажется, на три дня и получили в подарок от хана каждый мальчик и оба учителя по шубе.
В этот вечер пригласил меня к себе сын Дивана-Беги на чай в свою кибитку. Взойдя в неё, я застал общество из пяти человек гостей. Кибитка вся обтянута и устлана коврами, и на столе шипит русский самовар, окружённый банками варенья и русской посудой. Гости все молодёжь, как и сам хозяин, которому не более 20-22-х лет. Пошли расспросы и весёлые игривые рассказы. Тут же был секретарь-певец, удививший меня вопросом о певице Зориной, от которой он был в восторге. Оказывается, что он был во время коронации Государя Императора в Москве вместе с ханом и слушал Зорину. В Москве или в другом каком-то городе, но только в приезд свой в Россию во время коронации познакомился он с ней и уехал совершенно очарованным. Вечер прошёл очень весело и мирно. Я распрощался с ханом, может быть, навсегда, собираясь на другой день уехать. А мой приветливый хозяин должен был рано утром отправиться в другой город на свадьбу, куда приглашал и меня, но я не мог воспользоваться этим интересным для меня приглашением.
Странно бросается в глаза в Хиве кибитка — это складное, чисто кочевое жильё степей. В Хиве почти в каждом дворе рядом с глинобитной постройкой стоит кибитка; но в особенности резко выделяется кибитка богатого дома. В прекрасно вымощенном каменными плитами дворе, на круглом небольшом возвышении из того же камня почётно стоит войлочная кибитка, окружённая богатыми постройками с чудными, грациозными деревянными, с самой затейливой изящной резьбой колоннами. Кибитка эта стоит как памятник далёкой кочевой жизни туркмена, и с этим памятником не расстаётся ни богатый, ни бедный хивинец, живущий уже давно городской жизнью в прочной глиняной постройке со всеми службами и обстановкой оседлого городского жителя.
Утром я пошёл на базар. В улицах зачастую поражали меня своей красотой башни и мечети из старинного расписного изразца с преобладающими тёмно-зелёным и синим цветами. У какой-нибудь громадной башни-мечети, отразившей на себе отдалённые времена нереставрированными, разрушающимися частями, приютились современные постройки убогого вида с какими-нибудь грошёвыми лавочками, и эти контрасты старого величавого и красивого с новым грязным и ничтожным часто поражают неприятно зрителя. Базары в Хиве ничего особенного не представляют и довольно ничтожны для столицы Хивы.
7 декабря после обеда, распростившись с добрым и радушным хозяином, выехал я из Хивы к своей стоянке на Дарье. День был ясный, но сильно морозный. Киргиз мой предложил мне разделить горе пополам и на обратный путь сел на мою лошадь, а я на его. Так что теперь я еду впереди, а он отстаёт. В некоторых местах сильно повыступила почвенная соль и производит впечатление снега. При приближении к одному кургану, на котором стоял всадник-туркмен, окружённый на большое пространство степью, покрытой солью, так что фигура всадника резко выделялась тёмным пятном, получалось полное впечатление снежной зимы, да ещё при крепком морозе.
К вечеру приехали в аул Гожа, где решили переночевать. Ноги уж очень сильно прозябли. Принял нас на ночёвку один бедный житель, радушно предложивший свою общую кунацкую в наше распоряжение. Я проголодался и прозяб и попросил у хозяина поесть чего-нибудь горячего и чаю; но у этого бедняка ничего в доме не оказалось, кроме молока. Но зато его весёлая услужливость сделала всё. Он сейчас же побежал с вручёнными ему деньгами и купил мяса, яиц и сахару; чай у меня был. Началась стряпня тут же на полу, у очага с весело трещавшим костром. Через каких-нибудь полчаса мы испытывали наслаждение, согревшись и утолив голод. Хозяин мой, видимо, лакомился редкой для него вкусной и питательной пищей. После нашего импровизированного ужина, запитого чаем, начали один за другим собираться соседи посмотреть на приезжих, узнать новости и поболтать вечерок. Собралось человек шесть, и каждый, засыпая по очереди свой табак в чилим и мирно болтая, смаковал предложенный мною чай с сахаром. Простые хивинцы почти всегда пьют чай, вскипячённый в кумгане, без сахару, конечно, из экономии. Сахар же они очень любят. Часам к 10-ти гости все разошлись, и мы начали устраиваться на полу для спанья с хозяином и его стариком-отцом. Только что хотели тушить светильник, как вдруг в соседнем помещении женщин, за стеной раздался неистовый, бешеный крик, будто там кого резали. Я и киргиз мой вскочили на ноги; но видим, что хозяин наш остаётся совершенно покойным, только его доброе лицо сделалось очень грустным. Спрашиваем, что это значит, а крики меж тем всё продолжаются. "Жена моя это кричит, — говорит несчастный, — шайтан (то есть чёрт) сидит в ней. Испорченная; она теперь всю ночь будет мучиться и кричать и вам покоя не даст". Киргиз мой молча с чрезвычайно серьёзным лицом начал раскручивать свою маленькую красную чалму; потом снял тюбетейку, на которой был пришит металлический цилиндрик с каким-то талисманом внутри. Он прочёл молитву, поцеловал талисман и, вручая его хозяину, сказал, чтобы тот пошёл к жене и наложил бы на неё три раза этот талисман. "Перестанет кричать сейчас же, и мы будем спокойно спать", — заключил киргиз. И действительно, минут через десять возвратился хозяин, неся обеими руками тюбетейку как великую реликвию, и, рассыпаясь в благодарностях, сказал, что "чудо сотворилось: жена утихла, чувствует себя совсем хорошо и даже лицо у неё стало весёлое, и теперь она молится — благодарит Аллаха и желает счастья гостю, спасшему её". "Да, от многих бед и болезней избавил меня этот талисман, с которым я никогда не расстаюсь, — важно вымолвил киргиз, — и куда бы я ни поехал — покоен и за себя, и за жену, которая дома". Киргиз поцеловал трижды свою святыню, надел тюбетейку на голову и улёгся.
Загасили светильник и все улеглись спать. Действительно, всю ночь никакого крика не было; но тем не менее я не могу сказать, чтобы я эту ночь провёл спокойно, терзаемый несносными насекомыми…
В 5 часов утра все поднялись, хорошо подкреплённые сном. А я радовался, что прошла мучительная ночь и я уйду от этих мучивших меня тварей… Ночью было холодно. Скорее развели мы костёр, сварили яиц, заварили чай. Хозяин поразил нас своим добродушием и гостеприимством. Насилу уломал я его взять рубль за все его хлопоты. Провожал он нас как родных (...)

Бухара
Остановился я в Бухаре в доме нашего политического агентства, где мне отвели помещение во втором этаже, состоящее из комнаты и большой открытой террасы с совершенно отдельным входом. Одна сторона террасы выходит в прекрасный сад агентства с цветущими розами — это было в половине апреля — и густой сочной зеленью фруктовых деревьев. Сад, в котором бегают резвые джейраны, дикие козы и целыми днями не смолкая поют птицы, настолько велик, что в нём есть хлебные посевы с налитыми колосьями и виноградники, целые аллеи из роз и красиво цветущие гранаты.
Ночью с моей террасы вид на город — точно сказка Востока. Дивные лунные ночи придают особенный, какой-то чарующий таинственный вид полуспрятавшемуся в садах городу, как бы убаюканному и спящему крепким сном. Полная тишина и нигде не видно огней. Изредка где-нибудь вдали слышен стук сторожевого барабана, постепенно замирающий в сонном ароматном воздухе…
Чем больше ознакомляешься с Бухарой, тем более поражаешься полным отсутствием в этом страшно скученном глиняном городе гигиенических условий жизни. Условия этой жизни таковы, что европеец в своём городе находил бы их просто невозможными. Мне кажется, что только благодаря здешнему благодатному климату и горячему солнцу, как бы сжигающему, испепеляющему все миазмы нечистоты и грязи, — здесь нет постоянных повальных болезней. Не будь здесь такого здорового воздуха, мор был бы ужасный. Сколько здесь, в городе, прудов с гниющей, застоявшейся водой, которую без всякой брезгливости пьёт бухарец! Сколько падали, высыхающей на улицах! Сколько всяких смрадных отбросов! И всё это сушит и поджаривает солнышко своей 55-градусной теплотой.
Все интересы города, по-видимому, главным образом сосредотачиваются на базарах и бесчисленных лавках, на нескольких мечетях и медресе. Лавок, торговых площадей и крытых базаров действительно здесь много; и в некоторые дни всё это сильно оживлено густыми жужжащими толпами пёстрого азиатского люда вперемешку с верблюдами, ослами и лошадьми. Иногда всё это жужжание тысячной толпы покрывается диким резким криком-пением кучки иступлённых, со злыми бессмысленными лицами дервишей, что-то прославляющих и за что-то требующих подаяния. Что ещё здесь неприятно поражает — это прокажённые, которых в Бухаре очень много и которые сидят на улицах, как обыкновенные нищие. В одном, например, месте при въезде в город, у стены сада сидит целый ряд этих полусгнивших несчастных существ. Перед каждым чашка для денег, бросаемых им прохожими (…)
Заодно уж скажу ещё несколько слов об одной своеобразной здешней болезни, происходящей от глиста или червячка — решты (не знаю, как назовут эту тварь учёные). В теле появляется скверный, томящий зуд; потом делается где-нибудь довольно большая шарообразная твёрдая опухоль; через некоторое время опухоль превращается в большую язву, в которой и лежит решта, производящая сильные боли. Человек с такой рештой отправляется в цирюльню, где бреют головы, и там знаток-цирюльник откапывает в ране решту, поддевает её палочкой и начинает выматывать целый клубок как бы белой нитки — эту самую решту. Зажившая после неё рана навсегда оставляет характерный след на теле в виде посинелого стянутого зароста. Если человек, имеющий решту, бродящую у него в теле, замечает опухоль на неудобном месте тела и не желает иметь её следы, например, на лице, то он перегоняет её холодными компрессами в другое место. Получают эту прелесть бухарцы с водой. Все воды Бухары переполнены этой тварью (…)
Вот город, который с его прокажёнными, рештой и другими болячками, с его отвратительными гигиеническими условиями требует большой и энергичной работы наших медиков, как мужчин, так и женщин. Им здесь найдётся достаточно работы, правда, трудной, но зато интересной. В особенности Бухара ждёт не дождётся медика-женщины. Здешняя обитательница скорее умрёт, нежели станет лечиться у мужчины-доктора. И сколько их, бедных, умрёт беспощадно! Не могу забыть одну девочку, лет пяти, из богатой знатной семьи, у которой сгнила половина лица. Родители, когда уже это произошло, только тогда обратились к русскому доктору, который, конечно, не мог уже спасти несчастную, умершую в страшных мучениях.
Мечети города Бухары, когда-то красивые, сильно запущены; все они в полуразрушенном виде, с обвалившимися и погибшими изразцами. Уцелевшие изразцы чрезвычайно красивого рисунка с яркими красками.
С появлением русских в Бухаре цены на все вещи бухарского обихода очень поднялись. Попадается много старинных булатных вещей, преимущественно по вооружению; но они почти недоступны по цене. Медная резная посуда тоже чуть не вдвое стоит против цены, бывшей год тому назад. Вообще бухарцы как народ коммерческий прекрасно умеют пользоваться случаем в самом скверном смысле.
В Бухаре много коренных евреев, конечно, торговцев и промышленников. Мелкота евреи большею частью ходят с тёмно-синими руками благодаря их занятию — окрашиванию материала для тканья, а также и некоторых тканей. Есть очень богатые евреи, но все они лишены некоторых прав мусульманина-бухарца; так, например, они не имеют права ездить верхом на лошади, носить бухарский пояс и чалму, хотя одеваются они совершенно как бухарцы-мусульмане.
Есть ещё здесь промышленники очень подозрительного типа — это индийцы. Они преимущественно занимаются ростовщичеством и продажей драгоценных камней, которые таскают постоянно с собой. У такого индийца зачастую за пазухой целые горсти драгоценностей. Кожа у этих индийцев гораздо темнее, чем у бухарцев; лица их кофейно-землистого цвета. Чёрные или тёмно-коричневые большие глаза, небольшой, зачастую немного вздёрнутый нос, небольшая борода и курчавые волосы. Одеты они все в чёрное узкое платье вроде халата и носят чёрную клеёнчатую четвероугольную шапку.
В один из пасмурных дней инак (первое лицо при дворе эмира) прислал мирзу сообщить мне, что я могу осмотреть загородный дворец эмира. Поездка по обыкновению вышла довольно торжественная. Отправился я в коляске, запряжённой парою лошадей в дышло; на каждой лошади по арбакешу. Здесь не правят вожжами, а кучера сидят верхом на лошадях; козлы же остаются пустыми. Впереди верховой мирза (чиновник), сзади два казака из нашего политического агентства. Выехав в город, я увидел вдали клубы пыли и затем мчавшуюся группу всадников с братом инака во главе. Когда мы встретились, я вышел из коляски, брат инака сошёл со своей прекрасной богато убранной лошади, и мы начали осыпать друг друга цветистыми приветствиями Востока. Я предложил ему сесть ко мне в коляску, но он отказался, говоря, что почтёт за честь конвоировать меня во главе почётной свиты, высланной мне для приёма во дворце.
При въезде во дворец в трёх местах стояли команды солдат под ружьём и отдавали честь под русскую команду "на караул". Во дворце был накрыт достархан с чаем, после которого был подан завтрак из многих мясных блюд. Стол был так велик и заставлен такой массой сластей, что хватило бы по крайней мере на 50 человек. А за этим столом сидели сиротливо только двое. Прислуга, в числе десяти человек, вертелась кругом стола, а в дверях, вытянувшись в струнку, стоял мой казак-красавец. Вставши из-за стола, мы пошли осматривать дворец с массой небольших комнат, чрезвычайно пёстро отделанных в арабско-персидском стиле. Некоторые комнаты со множеством лепных украшений с живописью. Есть комнаты с лепными медальонами, в которые вклеены бумажные раскрашенные картинки восточного производства. Под конец как самое замечательное мне показали громадную зеркальную залу, стены которой обставлены сплошь зеркалами без рам высотой аршина в четыре; двери все тоже из зеркал, так что этот зал кажется бесконечным. Пол весь устлан французскими коврами. Громадная люстра, спускающаяся с потолка, — французской бронзы. Мебель тоже европейская. А прекрасный, с маленьким куполом посередине потолок — мавританский с лепными украшениями, расписанными золотом и красками. Этот зал производит какое-то странное впечатление смешанной роскоши, созданной пылкой, но больной и прихотливой фантазией вне всяких законов. В конце концов становится грустно.
Фасад дворца ничего интересного не представляет, хотя есть некоторые дворики довольно красивые благодаря окружающим галереям с колонками и очень изящными зонтиками над дверьми, выходящими в эти дворики, посередине которых фонтаны с белыми каменными бассейнами. Многие дворы и дворики ещё не окончены.
Забыл ещё упомянуть об одной комнате. Это комната-вагон, точная копия с вагона, в котором эмир ездил в Россию, кажется, во время коронации.
При дворце недурной сад; но всё это ещё не в совершенно оконченном виде. Как я уже говорил, дворец этот построен самим эмиром без помощи специалиста-строителя. Поэтому-то в нём так много богатой, но в высшей степени странной фантазии восточного человека, повидавшего кое-что европейское. Досадно, что день был очень тёмный, так что в некоторых комнатах царил сильный полумрак, мешавший всё осмотреть подробно. А ещё досаднее, что времени было мало и благодаря несносной торжественности приёма не удалось ничего зарисовать (…)

Самарканд
…В Самарканд приехал я ночью и остановился в центральной гостинице. Приехал и султан Арасланов (султанами в Средней Азии называли чиновников высокого ранга — Ред.). На другое утро он зашёл ко мне и мы отправились осматривать мечети. Прежде вс

Обсудить статью на форуме

 

наверх почта анонс последнего номера о газете (паспорт)

© 2003 Издательский дом «Шанс» газета «Татарский мир»
дизайн и поддержка группа «Шанс
+»