выходные данные
в последнем номере
Форум
каталог разделов и рубрик
аннотированный каталог публикаций
библиотека номеров
мероприятия редакции
журнал
адреса розничной продажи газеты по городам
татарский мир №2 (2005) • Всемирное достояние

 



Марсель Зейнуллин
Обозреватель «ТМ»

Дэрдменд. Предчуствие. Избранные строки.

Дэрдменд (Мухамметзакир Рамиев, 1859—1921) — национальный поэт татарского народа. Его личность и его стихи столь значительны, что, кажется, ещё не вполне поняты и оценены и татарами, и тем более другими народами…

О жизни и творчестве классика татарской литературы поэта Дэрдменда (1859—1921) и его стихи.

ПРЕДЧУСТВИЕ ДЭРДМЕНДА

Девяносто девять процентов окружающей нас действительности, уверял Альберт Эйн-штейн, нам неизвестны и непонятны. Если так, то к этим девяноста девяти процентам, конечно, надо отнести и поэзию. Причём она, может быть, самая неизвестная и непонятная их часть. Сколько ни ломают голову над тем, что такое поэзия, как она рождается, почему одни люди совершенно неспособны к стихосложению, а другие делают это гениально, и почему гениальные поэты так не похожи друг на друга, что за тысячи лет не было случая, чтобы один из них повторил другого, — никак не раскрыть эту тайну....

Настоящий поэт — большое сердце: с этим никто, кажется, не спорит. А большое сердце — большая редкость. Поэзия — предельная искренность души: это тоже бесспорно и тоже редкость. Наконец, поэзия — не испытующий, а верующий образ мыслей. Всё так. И всё равно тайна остаётся…
Классик татарской поэзии Дэрдменд потому и классик, что сотворил собственный поэтический мир. Мир звучания хрустального, а не колокольного. Мир не крика, а шелеста. Мир не солнечного блеска, а грустной вечерней зари. Дэрдменд поэт печали — она чувствуется и тогда, когда его сердце замирает от счастья. Печаль его — от сердца. А горе от ума: он у него был философическим.
Дэрдменд не познал громкой славы среди родных его душе татар, да он и бежал от неё, спрятавшись за свой псевдоним. Среди русских он тем более редко известен. Tra-duttore — traditore: переводчик это предатель. Потому что даже искусный в этом ремесле мастер почти неизбежно уводит от подлинника. Да и издатели всё ещё не сполна открыли его для себя. Как жаль…

***

Его настоящие имя и фамилия — Мухамметзакир Рамиев (1859—1921). При жизни носивший их человек был довольно широко известен среди татар как создатель совместно с братом Мухаммадшакиром газеты "Вакыт" ("Время"), журнала "Шура" ("Совет"), издатель книг татарских писателей, как покровитель десятков национальных школ в Оренбургском крае, строительства мечетей и создания библиотек при них, студентов-татар, учившихся в высших учебных заведениях России и зарубежных стран. И ещё тем, что в 1906 году стал депутатом первой Государственной думы.
Род Рамиевых, как считают некоторые авторы, берёт начало в пору возникновения Казанского ханства. Издавна Рамиевы занимались торговым делом. В 1862 году один из них — Мухаммадсадык приобрёл мыловаренный заводик в Оренбургской губернии, а через семь лет открыл свой первый прииск по добыче золота. Его сыновья Мухамметзакир и Мухаммадшакир расширили дело своего отца и к началу ХХ века имели двадцать приисков на Южном Урале. Так что основной род занятий, кормивший поэта Дэрдменда, весьма прозаичен.
О селе Юлук, в котором рос Закир Рамиев, драматург Мирхайдар Файзи писал: "Аул Юлук — земного рая волшебство". Дом Рамиевых был одиннадцати больших комнат. После революции в нём открыли школу, а в 1929 году разобрали и перевезли в город Баймак: развеяли гнездо поэта ветры истории.
Грамоте Закира и его брата Шакира учила мать — и татарской, и русской. Потом они учились в Юлуке в начальной мусульманской школе, после неё две зимы в городе Орске, после чего — в медресе в деревне Муллакаево верстах в семидесяти от родительского дома. Оттуда Закир уехал почти на два года в Турцию. Учился в Стамбуле, частным образом осваивал турецкий язык и литературу, другие предметы. По возвращении на родину жил в Орске — центре необжитого уезда, площадью равного Курской губернии и побольше Дании. А на второй год женился на Махубджамал — дочери купца Бурнаева.
У них родились восемь детей. Сыновья Гариф и Жагфар дожили до 1971 и 1976 годов, дочь Зейнаб прожила 86 лет и умерла в 1976 году. Примерно с 1885 года семья жила в Оренбурге, большую часть года проводила у золотых приисков Гадельшах, Султановский и в деревне Юлук, в степных аулах Сохара и Шихан — "в царстве лёгких степных ветров, благоухающих целебных трав, горных кряжей и чистых речек".
Изнурительный труд золотодобытчиков и прочих рамиевских работников от семьи был отгорожен благополучием. Самому же Закиру и его брату Шакиру с весны до позд- ней осени приходилось трястись в повозках, наматывая на колёса тысячи вёрст: свои миллионы они зарабатывали в пригляде за приисками и хлопотами о золотодобытных и прочих хозяйских делах. В архивах сохранились регистрационные журналы с записями затрат, доходов, сдачи золота государству. В литературе о Дэрдменде называются такие данные: в местах, где промышляли Рамиевы, для России было добыто более сорока тонн золота, а на их долю приходилось около пяти тонн. Не бедствовали.
В Оренбурге, где зимой жили семьи Рамиевых, обитали учёный-филолог Мирсалих Бикчурин, учителя бывшей татарской учительской школы мурзы Усман Саинов и Гайса Еникеев и другие образованные татары. В доме Закира частыми гостями бывали Гильман Каримов, Риза Фахретдинов, Фатих Карими, Шариф Камал, приезжали Галиаскар Камал, Наджип Думави, Галимджан Ибрагимов, историки Заки Валиди, Бари Баттал, общественные и политические деятели Хасан и Юсуф Акчурины — цвет татарской интеллигенции.
Закир был человеком общественным — несколько раз избирался в Оренбургскую городскую думу, после открытия медресе "Хусаиния" стал членом её попечительского совета, был председателем общества помощи татарским детям, учившимся в русских школах, вступил в губернское бюро кадетской партии, в 1906 году его избрали депутатом I Государственной думы, где он входил в мусульманскую фракцию. В июле 1917 года он участвовал в Казани в работе Всероссийского мусульманского курултая. В конце ноября состоявшийся в Оренбурге Общебашкирский курултай под руководством Заки Валиева объявил о создании Башкирской республики. Первым делом республика объявила все недра и "надземные богатства" на своей территории государственной собственностью — прииски Рамиевых, разумеется, тоже. Время переломилось…
Вершина общественно-политической активности Закира Рамиева — его издательская деятельность. Сотрясённая революцией 1905 года Россия вспыхнула невиданной по- рослью прессы и издательств самых разных направлений, среди которых впервые за её тысячелетнюю историю — "инородческое". Татарские газеты и журналы, книжные издательства, типографии оказались самым заметным явлением национально-культурного возрождения российских народов, а среди них наиболее значительными оказались либеральная газета "Вакыт", просветительский и литературно-публицистический журнал "Шура", типография "Вакыт", напечатавшая сочинения Ризы Фахретдинова, Шарифа Камала, Галимджана Ибрагимова, Фатиха Карими и других, а также учебники, переводы на татарский турка Ахмета Мидхата, англичанина Конан Дойла, русского Леонида Андреева…
В книге "Татарская периодика. 1905-1925" Исмагила Рамиева говорится: "Вакыт" — национально-либеральная газета. Издавалась в Оренбурге. Была закрыта в 1918 году, после выхода 2309 номеров. Осторожна в политических проблемах, в вопросах религии и нации указывала направление национальной периодике, следовавшей за ней. Уделяла много внимания проблемам образования, языка и литературы, культуры, поддерживала развитие национального театра и музыки, последовательно защищала обучение в государственных школах". Там же — о журнале "Шура": "…издавался до начала 1918 года, выпущено 240 номеров. Литературный, научный, исторический журнал. И по техническому исполнению, несомненно, в своё время был на первом месте". В журнале сотрудничали Ю.Акчура, Г.Тукай, Г.Ибрагимов, А.Галимов, Г.Баттал, Я.Айманов и другие авторы — цвет татарской литературы и публицистики того времени. И этим всё сказано…
Братья Рамиевы были "лишь" учредителями и издателями "Вакыт" и "Шуры" — редакторами газеты были сначала Ф.Карими, затем Я.Вали, а журнала Р.Фахретдин — и "лишь" владели типографией. Но и периодика, и типография приносили огромные убытки, и уже только это — свидетельство вовсе не коммерческого интереса Рамиевых к ним. А из этого следует, что им не всё равно было, что печатали их детища. Да и не зря же говорят: "кто платит, тот и музыку заказывает"...
23 января 1918 года власть в Оренбурге перешла в руки большевиков. Перестали выходить "Вакыт" и "Шура". Вместе с заведующим типографией Валиевым Закир Рамиев лично передаёт типографию совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, и через месяц, оставив в Оренбурге книги, обстановку, многие личные вещи, 59-летний Закир Рамиев переезжает с семьёй в Орск и два года живёт в доме брата своей жены Махубджамал, а потом арендует деревянный дом, сохранившийся до сих пор. Из этого дома его вскоре проводят в последний путь — на кладбище.
Он не замыкается в себе. Общается в Орске с молодым и довольно образованным комиссаром по национальным делам Абдуллой Давлетшиным, знакомится в его кабинете с газетами, поступающими из центра, встречается с местной интеллигенцией. В начале 1919 года он побывает в Казани на конференции, обсуждавшей вопрос о переводе татарской письменности с арабики на латиницу — Закир Рамиев высказался за это в печати ещё в 1910-е годы. Какие мысли посещают его, какие чувства он испытывает, каким ему видится его будущее? Возможно, об этом могли бы рассказать его записки, но в конце 20-х годов у его сына Ягфара по пути из Орска в Уфу украли чемодан, в котором находилась часть архива отца…
В татарстанской печати по-следних лет "романтически" описывали смерть Закира Рамиева: будто бы он добровольно отдал новой власти всю свою собственность, бедствовал и умер от холода и голода (к сожалению, эта выдумка попала и в публикацию газеты "Татарский мир" о Дэрдменде). На самом деле всё было "прозаичнее".
Осенью 1921 года после поездки в Оренбург на похороны умершей от тифа старшей дочери Уммугульсум переживший горе утраты, хлопоты трудной дороги, осенние холода Рамиев заболел и через неделю одиноких страданий безмолвно угас. Это случилось 9 октября. Его похоронили на татарском кладбище хутора Ильяс. Сейчас оно находится в черте Нового Города на территории одного из заводов…

***

Поэзия Закира Рамиева — Дэрдменда камерная, негромкая. Его стих — шёпот сердца, его сердце — кладезь. Он был интеллектуалом, много читал и собрал большую библиотеку, путешествовал по Европе, в бурное время слома и небывалых надежд жил бедами и надеждами своего татарского народа. Но в стихотворные строки отливались мысли и чувства несуетные — как совершенство часов не в быстром ходе, а в точном, так и актуальность поэзии не в беге за временем, а в глубоком понимании его. Кажется, Дэрдменд писал не для публики — для себя и близкого круга. Наверное, не случайно, что, будучи крупным издателем, он напечатал лишь одну свою книгу. И характерно, что это были "Балалар їчен вак хик®л®р" — "Маленькие рассказы для детей" (Оренбург, издательство "Вакыт", 1910 год).
Бывает мудрость обобщения и предсказания. Мудрость поэзии Дэрдменда — её мудрость предчувствия. А жизнь, история свидетельствуют, что она долговечна.


ОБРАЩЕНИЕ К ПЕРУ

Перо! Открой — какой владеешь тайной,
Суть быстротечной жизни начертай мне.
С бумагою дружна слеза твоя живая,
Поведай грусть свою, свои желанья.

У дедовских могил, душа моя, бессонно
Досадою отцов, их горечью дыши!
Здесь чёрная земля — вся из обид и стонов.
Чьи это жертвы — кто они, скажи!

Перо! Открой — какой владеешь тайной,
Суть быстротечной жизни начертай мне.
С бумагою дружна слеза твоя живая,
Поведай миру все обиды и желанья…



ДЭРДМЕНД: ИЗБРАННЫЕ СТРОКИ

Прости мне, любимая, обиды нечаянные,
Слова, изреченные в горе, отчаянье.
Страдания, в которых повинен я, — забудь,
Воспоминанья дурные — забудь!

Ты вспомни другое — как молоды были,
Любовным томленьем себя изводили,
О том, как смеялись, играли, любимая,
Не забывай, вспоминай, любимая!

***

Разве сравнится звёздочка с полной луной?
Этот стан и лицо — у тебя лишь одной.
А походка твоя, как у стройной газели,
Взгляд твой грустен, стою пред тобой оробело.
Без мольбы, лишь приветливей нужно взглянуть,
С лаской нежной, и то — иногда, и чуть-чуть.



ХАЯТ

Смотри, играть начала, всю душу куклу своей отдала,
Какая досада — не вовремя пришёл я, оставив дела.
Пусть радуется, играет, не обвиняй её, сердце,
Полудитя о детстве грустит… Она ещё так мала.
Кажется — в свадьбу играет, игра её увлекла,
Танец меж белыми пальцами кукла её завела.
Заметив меня, серьёзная, лишь взглядом знак подала,
Я рядом подсел и, как дверь магазина,
печальное сердце открыл.
— Кто ты и чем владеешь? — бровью чуть повела.
— Страстью любви, — ответил. Как цветок, встрепенулась она,
Слезу уронив драгоценную, растрогана и мила.
— В долю вхожу! — пошутила. И шутка, как сердце, светла.
У зеркала, как соловушка, у входа в сады любви
Причёсывается, и руки трепещут, как два крыла.
"Любовь моя искренна и чиста, слети, опустись на мои уста".
Чтоб уберечься от слова и сглаза — талисман надела она.
Сердце, смотри — подобных цветов никогда на земле не растила:
Это цветы настоящей любви цветут на коже, что так бела!..

***

Ветер утренний, если летишь в нашу сторону,
Передай, передай привет моей тонкостанной!
Пусть приснится (к дороге), что гребнем ласкает локоны,
Пусть по книге Судьбы загадает — буду ли около,
Пусть Всевышнего просит: — Верни воспарившего сокола...

Скорбь какая! Мы жили жизнью одной,
Вместе росли, играли, смеялись вместе с тобой,
А сегодня, как Сак и Сок*, разлучены с тобой...
Передай, передай привет моей тонкостанной!

* Сак и Сок по легенде — близнецы, проклятием матери обращённые в птиц, которые слышат друг друга, но встретиться никак не могут.

***

Не горе — если разорюсь, не скорбь — когда умру,
Я нашей дружбы пью вино и захмелел совсем.
И если вся моя весна пройдёт с друзьями, на миру,
Мне не придётся сожалеть о прожитой весне.

***

Земля, где, играя,
Под солнцем я рос, —
Отчизна желанная, мы расстаёмся.
О ветер, который прохладу принёс,
О утро туманное, мы расстаёмся.
И ты, что бежала
Бегом да бегом,
И ты, что махала
Мне белым платком, —
Прощай, тонкостанная, мы расстаёмся!

***

Брызгами взвиваясь ввысь, во тьме ночей,
Вниз по лестнице камней бежит ручей.

Камни спят, и дерева, и горы спят,
но по влажным валунам спешат-бурлят

Слёзы гор, то тихо, жалобно журча,
То в рыданьях заходясь и грохоча...
А когда забрезжил свет в проёмах круч
И на плачущую гору глянул луч,

Диво, взор его зажёгся, как хрусталь,
Алой кровью озарились близь и даль.

Так услышь и соловья мольбу в тиши,
Брось свой взгляд на тихий свет его души.

Через горы-долы прилетев домой,
Неужели он в краю родном чужой?

Помнит он чужбины солнце вдалеке,
Мхи-лишайники, озёра в тростнике,

Свежий воздух, птичий звон, летящий вдаль,
Вольной воле поверяющий печаль.

Переждав за морем зиму и мороз,
Песни странные с чужбины он принёс.



КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Ты кровь моя,
Любовь моя,
Спи, милый, засыпай…
Спи, махонький,
Спи, яхонт мой,
Баю-баю-бай!

Ты всех милей,
Ты всех круглей,
Как яблочко в соку,
Румянец твой —
Огонь живой —
Горит во всю щеку.
Спи, мой дичок,
Мой белячок,
Спи, милый, засыпай…
Спи, махонький,
Спи, яхонт мой,
Баю-баю-бай!

Бегом-бегом
За мотыльком
Ты мчишься на лугу,
И сладу нет —
Ты алый цвет
Срываешь на бегу.
Цвети, цветок,
Молчи, сынок,
Спи, милый, засыпай…
Спи, махонький,
Спи, яхонт мой,
Баю-баю-бай!

Блестит луна,
На скакуна
Взберёшься ты во сне;
И запряжён
В тележку он,
Поверь, мой мальчик, мне.
Лошонок мой,
Мышонок мой,
Спи, милый, засыпай…
Спи, махонький,
Спи, яхонт мой,
Баю-баю-бай!

Средь бурь и вьюг
Пусть ангел-друг
Сопутствует тебе,
И стережёт,
И бережёт
На жизненной тропе.
Ты славный мой,
Кудрявый мой,
Спи, милый, засыпай…
Спи, махонький,
Спи, яхонт мой,
Баю-баю-бай!

***

Отгремело своё, оттопала...
Грозовая и грозная туча прошла.
И потоки шумят, и водовороты
Крутит бурная речная вода.
А в ушах — ропот и грохот,
...надолго, если не навсегда...

***

Небо зорькой озарилось,
Словно лето улыбалось.
Сень листочков заслезилась,
Синь травы заколыхалась.

***

В тоске лежу порой,
Наполнен вселенской тишиной,
Лишь эхо проносится над головой.
Я вопрошаю:
— "Что это? Где это?"
Воды бурлят вместо ответа,
Качается роща, шумит!

***

Прошумит ли над долиной ветер,
Девушка ль заплачет на рассвете,
Прозвенит ли смех — задорен,
светел, —
Но утроба камня — что ответит?
Камню безразлично всё на свете.

***

Солнца не жди...
Осень пришла — снег и дожди,
Сердце синей долины сковал
ледок...
Высох цветок,
На тощем стебле — колючки
остались.
Боль, боль...
Соловей!
Тебе острие иголки досталось.

***

Повеют ли ветра весной,
Наденешь ли наряд цветной,
Зима ль придёт своей чредой,
Зовёшься всё — землёй родной.

***

Говор вод в истоках звёздных —
Знайте — вспомнит о мольбе
Той мечты, что в зорях слёзных
Всхлипывала вслед судьбе.
О, моей отчизны воздух,
Не взропща — возьми к себе,
Не взропща — возьми к себе!

Что милей — страна ль родная?
Ах, милей родной народ!
Молоко и кровь святая,
Время вас не изживёт.
Родина — она уйдёт.
Молоко — не пропадёт.



Я НЕ СОТКАЛ БЕЛОЙ ТКАНИ

Не замечал меня народ,
Хоть видел, что существовал я.
Не брал я от его щедрот,
Хоть жил в народе и писал я.

Горел Меджнун, горел Фархад,
О них везде слова звенят,
Я, бедный, пламенел стократ, —
Не замечали, что пылал я.
Любимые, ужели вы
Не замечали, что пылал я?

Кому свиданье бог даёт,
Кому — надежды сладкий плод,
Но даже корки чёрствой в рот
Из рук надежды, нет, не брал я!
Они от жизни брали всё.
А я? И корочки не брал я!

Сказали мне: "Ты весь в огне, —
То страсть, любовь к родной стране".
Пристало ль отпираться мне?
Но полотна белее стал я.
О, где вы, девушки страны!
Я вас ищу, вы мне нужны!

О, звёзды, где вы зажжены?
Ужель напрасно вас искал я?
О, звёзды радостных надежд,
Увы, напрасно вас искал я!

Повеяли ветра: их зов
Всем сердцем слушать я готов,
Но в песнях веющих ветров
Счастливых слов не услыхал я.

О, где нагорный мой цветник,
О, где с живой водой родник!
Я, плача, головой поник,
Но утешенья не познал я.
Нет, утешенья не познал я!

Увидев родину в беде,
Я шёл, я шёл к живой воде, —
И смерть пришла. Но саван где?
Ах, ткани белой не соткал я.
Как больно мне,
Как тяжко мне, —
На саван ткани не соткал я!

***

Высятся горы, горят самоцветами горы,
Взгляды прикованы к золоту, меди, свинцу.
Это они континент пополам раскололи,
Запад с Востоком столкнули лицом к лицу!

***

Не огорчаюсь тем, что небогат,
Я не ишак, заваленный поклажей.
Я сам себе — плечо и голова,
Душа моя щедра — и это каждый скажет.

***

Я на дороге — слабый муравей,
Я не оса, что жалит всех до исступленья.
Я сказочно богат — судьбой своей,
Что не дала мне сил для угнетенья.

***

За материнский, отцовский кров
И тысячу жизней отдать не жаль;
За край, в котором родился и рос,
Последней капли крови — не жаль.

***

Если казну на всех разделит страна,
Достанется всем по копеечке на дом.
С миру по нитке, по медной полушке — страна
Обогатится неиссякаемым кладом.



КОРАБЛЬ

И день и ночь
Грохочет море,
А паруса рвёт ветер злой.
Не превозмочь,
Не переспорить,
Несёт корабль к земле чужой.

Волна нагрянет,
Её кручина
Швырнёт корабль страны родной.
Какая тянет
Нас пучина
И жертвы требует какой?!



НАДЕЖДЫ

Приди, полководец! Не время готовить стрелы.
Брось их в огонь, изломав на куски.
Седеют виски,
Голова побелела,
Тянутся жёлтые дороги тоски.
Ах, надежды... надежды...
Увы,
Одна за другою, как струны, лопнули вы!



МЫ

Прошли года, прошли века и времена.
Ушли цари, ушли пророки, племена.
Прошли века — за караваном караван,
Пришло и вновь ушло из мира столько стран!

О, прах и тлен дворцовых стен и крепостей!
А под землёй покрыта мглой гора костей!
Пески взметёт бураном бед, исчезнет след, —
Так мы умрём, так мы уйдём на склоне лет.

Скиталец тот, кто в мир пришёл на краткий час.
Взревело время, чтобы он пустился в пляс.
Оно зажгло гнилых надежд ненужный сор.
И привела его дорога… на костёр…

***

Ещё не знаешь ты: пришла иль не пришла весна,
Зачем же, как подснежник, ты склонилась, так нежна?
Не знаешь: веет или нет рассветный ветерок,
Зачем же, не жалея, ты роняешь свой цветок?

***

Булат уже никто у пояса не носит.
С мятежной гривой конь уж никого не носит.
Степной пегас устал. Обвисли от бессилья
Уральского орла надломленные крылья.

***

Ох, эта жизнь… Заботы растут-разрастаются…
Крепкие зимы идут, не кончаются…
И в небесах тишина…
Нет птицы счастья, рассекающей небо над миром,
Хоть и слышен призыв в молитве,
Нет святыни — ориентира.

***

Хватит, Дэрдменд, не уродуй речью лица,
Льдышками слов не согреть людские сердца!
Пусть ради веры твоей — язык за зубами замрёт,
Пусть ради чести твоей — на замок закроется рот.

***

Ликуют ангелы и счастлива страна.
Исходит злобою, плюётся сатана.
Молчи, душа моя, стремленья затая!
Ты, может быть, жених, но свадьба — не твоя.
На жизненном пиру, — пойми, в конце концов, — Есть место у тебя: обитель мертвецов.




ИЗ НЕЗАКОНЧЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

О, перо, острием пашню сердца взрыхли
И засыпь семена, чтобы дружно взошли.

И как только исчезну я с лона земного,
Из души прорастёт погребённое слово.

Песня отчих полей в этом слове живёт.
Сила страсти моей в этом слове живёт.

Это слово слезой оросит сновиденья.
Для влюблённых раскинется бархатной сенью.

Если путники ночью собьются с пути,
Вырежь сердце и пламенем путь освети.

Скажет странник, увидя огонь в непогоду:
"Это он... он оставил светильник народу".

Переводы Н.Беляева, Р.Бухараева, В.Ганиева, Л.Григорьевой, М.Зарецкого, Р.Кожевникова, С.Липкина, С.Малышева, Р.Морана, Р.Шагеевой.

Обсудить статью на форуме

 

наверх почта анонс последнего номера о газете (паспорт)

© 2003 Издательский дом «Шанс» газета «Татарский мир»
дизайн и поддержка группа «Шанс
+»